Виталий Сертаков 
Демон и Бродяга

Проснувшийся демон – 5

://www.fenzin.org
«Демон и Бродяга»: АСТ, Астрель-СПб; М., СПб.; 2007
ISBN 978-5-17-044794-7, 978-5-9725-0834-1
Аннотация

Артур Коваль – Проснувшийся Демон и Клинок, а ныне президент России – после тяжелой битвы с военной эскадрой Халифата, сталкивается с силой, о существовании которой даже предположить не мог. Эта сила забрасывает его в глубину сибирской тайги, где нет ни цивилизации, ни законов. Вернее, закон только один – сила. Здесь обитают чудовищные порождения Большой Смерти, здесь камлают шаманы, призывая духов смерти в мир живых.
Но только здесь Проснувшийся Демон может отыскать оружие против тех, кто хочет погубить возрождающуюся Россию.

Виталий Сертаков
Демон и Бродяга

Пролог
ГОТОВЫЙ СЛУЖИТЬ НА ДВЕ СТОРОНЫ

Старший шаман нерчинского улуса Саян Тулеев увидел свою смерть в бочке с водой.
Как и всякий потомственный халуунай удха, принявший дар камлания от отца, Саян Тулеев изучил одиннадцать способов гаданий на приход смерти, но на себя гадать он бы не отважился. Рано утром он вышел во двор, понюхал воздух, наполненный запахами наступающего праздника, и кивнул мальчику, почтительно замершему с полотенцем. Мальчик снял крышку с деревянной бочки, Саян заглянул в чистейшее, прозрачное зеркало и увидел за плечом свою близкую смерть.
За разбегающейся ключевой рябью ухмылялись три враждебных духа, давно утративших свои улусы, – дикий свирепый лебедь, мрачная сова и заросший седым волосом бык. Лебедь, сова и бык нависали над плечом шамана злобно и молчаливо, лебедь косил багровым глазом, не оставляя сомнений в своих намерениях.
Близкая смерть.
Тулеев отшатнулся, обернулся, едва не упал. В глазах потемнело; ему показалось, что синь разом заволокло мохнатыми грозовыми тучами, остановилось жужжание пчел, а пролетавшая неподалеку стая диких гусей вдруг с клекотом сорвалась вниз, словно у них под крыльями кончился воздух. Лебедь в бочке с водой раскрыл багровый клюв, сова бесшумно захлопала крыльями. Саяну показалось, что от невидимого и неосязаемого ветра, поднятого ее крыльями, кожа на лице стянулась, пересохла, глаза заслезились, свело скулы и встопорщилась борода.
Мальчик вскрикнул, подбежал поддержать, но старший шаман уже справился с напастью. Он опасливо склонился над бочкой, однако студеное нутро сияло прозрачно и чисто. Саян с трудом сдержал стон.
Его посетили плохие онгоны, покровители дальних враждебных улусов, с которыми нерчинские шаманы давно не желали иметь дел. Предания рассказывали, что после лихолетья, наступившего за Большой смертью, когда миллионы людей скончались от проклятой американской вакцины, от половины бурятских улусов осталась только память. Вымерли целыми городами и селами. Остались брошенные дома, собаки, бараны, остались на кладбищах почерневшие бурханы в ярких звенящих ленточках и печальные онгоны, развешенные на родовых столбах. Нерчинский край зиял тоскливыми провалами покинутых шахт, распахнутых, словно голодные рты. На приисках селилось крупное зверье, а мелкие грызуны и птицы осваивали поселки.
Почти полтора столетия прошло с той поры, как Большая смерть высекла планету, забылись многие обычаи и даже правила камланий, забылись навыки охоты и русская грамота, но повелители духов, мстительные и суровые онгоны, не покинули Забайкалье…
Саян замер с поднятыми руками. Назад обернуться он тоже сумел не сразу, только после того, как от ветерка по поверхности воды снова пробежала рябь и слизнула мерзкое видение.
Они скрылись с глаз, но затаились неподалеку. Он чувствовал их напряженную ненависть. Скорее всего, эти онгоны злились, потому что некому было приносить им жертвы. Давно сгинули шаманы, знавшие верные заклинания для усмирения своих таежных покровителей. Некоторые из духов, не сдерживаемые больше заклятиями и уговорами, некормленные, свирепо скитались по тайге и стенали, застряв между нижним и верхним миром.
А вдруг эти тоже… потребуют от него помощи?
Тулеев пересилил себя, умылся и ушел в чум, готовить праздничный оргой к коллективному молебну. В чуме он приказал мальчишке набрать в мешки пихтовой коры и идти вперед него к айха, шаманскому кладбищу, разжигать костер. Сегодняшний праздничный тайлган, на который к вечеру должны были съехаться гости со всего улуса, Саян Тулеев надумал провести именно там – на большой утоптанной поляне возле кладбища, под скалой, где, причудливо скривившись, змеились по камням низкорослые сосны. Родичи недавно почившего охотника Жамсарана щедро заплатили, чтобы душа их деда и отца не попала к владыке мертвого царства. А душам умерших нравилось, когда их поминали в священных местах.
Саяну почудилось, будто кто-то стоит за спиной. Он резко обернулся, с грохотом захлопнулась крышка сундука.
Никого. Вроде бы крылья захлопали неподалеку, или мышь коготками царапала оленью шкуру, набивая себе гнездо. Шаман приподнял занавеску, выглянул наружу. И на дворе никого, кто бы осмелился тревожить самого уважаемого человека улуса перед столь ответственной работой.
Тулееву показалось, будто что-то легкое застряло в волосах. Он запустил пятерню в волосы, ожидая увидеть пчелу или стрекозку…
На ладони лежало несколько мелких совиных перьев. Шаман отшвырнул невесомые перышки, словно они обожгли ему руку. Он плюнул на ладонь, вытер ее о штаны, быстро прочел несколько защитных заклинаний и вернулся в чум.
Там он дрожащими руками развязал тряпицу на потемневшем от времени зеркале – одной из немногих вещиц, оставшихся от тех времен, когда болезнь СПИД еще не пронеслась убийственным вихрем по планете. Саян потер подбородок, вглядываясь. Показалось, что лицо постарело лет на десять, под глазами набрякли мешки, паутина морщин покрыла щеки.
– Спиной встречаешь гостей? – Хриплый низкий голос заставил Саяна подпрыгнуть. Шаман едва не выронил из рук зеркальце.
В полумраке чума, у входа, расположились трое мужчин. Саян не мог различить их лиц, но сразу понял – они! Они это! В смысле – конечно же, не сами духи, не сами черные онгоны, но слуги их, посланные за ним. Они не горбились просительно, как свойственно было всем посетителям его походного чума, а уже успели усесться по-хозяйски на шкурах, отрезав хозяину пути к бегству. Взгляд Тулеева упал на лампу, потом на горящую свечу из медвежьего сала, укрытую в закопченной стеклянной колбе, он потянулся к ней, но взять в руки не успел. Крайний из мужчин дунул, не вставая с места, и свеча погасла.
– Садись, почтенный, поговорим, – предложил второй гость, коренастый, почти квадратный, в широкой меховой шапке.
Бык?..
Тулеев робко присел. Чудесным образом снаружи потемнело, словно не утро разгоралось, а снова наступала таежная весенняя ночь. Звуки отодвинулись, собачий лай еще был слышен, но словно пробивался издалека, из дальнего леса, а голоса людей и вовсе пропали. В ноздри Саяну шибануло звериным духом. Шаман хотел незаметно опустить руку в карман, захватить в кулак обереги, сделанные из лопаточной кости счастливого оленя, но карман словно зашит оказался. Язык во рту отяжелел и с каждой попыткой вымолвить защитное заклятие становился все тяжелее.
Теперь Саян разглядел их как следует. Тот, кого он принял за быка, до самых бровей зарос длинным бурым волосом, и сложно было разобрать, где кончается его собственная борода, а где начинается лохматый ворот медвежьего тулупчика. Волосатый почесал шею, и Саян вздрогнул. Пальцы на заскорузлой ладони пришельца срослись под общим загнутым ногтем, так что кисть руки сильно смахивала на копыто. Говорил этот дикий гость с сильным монгольским акцентом, иногда всхрапывал плоским сопливым носом и непрерывно чесался.
Его приятель слева, высокий, тощий, уселся, поджав голые красные пятки; невероятно длинные пальцы на его ногах соединялись перепонками, а розовые голени были покрыты прожилками вен. Когда длинный снял шапку, хозяин чума вздрогнул. Хищную, вытянутую вперед физиономию гостя венчал гладкий блестящий лоб, из которого росли жидкие белые космы, точь-в-точь лебединые перья.
– Ты не слишком ласков с друзьями, – с укором произнес третий, закутанный в пестрый балахон. Из-под балахона остро светились желтые круглые глаза.
– Друзья не входят в дом без спросу, – нашелся Тулеев.
– Друзья приходят именно тогда, когда у них в тебе есть нужда, – пропыхтел бык.
– Я не знаю, кто вы, – отважился Саян.
– Мы прибыли издалека, и наши имена тебе не освежат память, – строго произнес лебедь. – Нас послал тот, кто, в отличие от тебя, чтит память предков…
Тулеев вскинулся, вспыхнул, так обидны показались ему слова пришлых, но сдержал себя, не дал волю гневу. Человек-сова повернулся в профиль, на мгновение стал виден его крючковатый, загнутый вниз нос, отполированный, как хищный клюв, и острый язык. Шаман опустил взгляд и… невольно, сам того не желая, заерзал, задвигался в сторону.
Сова кутался в чесучовую долгополую шубу, каракулем внутрь, из-под нее торчали носки суконных унт, а руки он старательно прятал в рукава. Самые кисти рук-то спрятал, а большой палец, корявый, широкий, с загнутым когтем, спрятать не успел. Или не захотел. Таким когтем с одного удара можно было быку горло перерезать, подумалось Саяну. Сова усмехнулся недобро:
– Слышал ты о таком русском старике-знахаре, по имени Бродяга, что живет в одном из поселков Читы?
– Ну… слышал вроде.
– Всяко ты слышал, – прогудел бык. – И не вздумай нам врать. Разве твоя сестра младшая не водит с ним дружбу?
Саян сглотнул, отвел глаза.
– Что ж тут такого плохого? Моя сестра – шаманка, людей лечит, и русский этот, он тоже лекарь…
– Он не просто лекарь, – горячо дохнул бык. – И тебе об этом прекрасно известно. Вы, Тулеевы, вообще большие хитрецы, но нас ты дурить не пытайся. Будешь нас дурить – пожалеешь, и сестра твоя пожалеет.
Саян скрипнул зубами в бессильной злобе.
– Этот самый Бродяга – почти бессмертный старец, из тех, кого до Большой смерти называли белыми мортусами. Или ты хочешь сказать, что не знал этого? Бродяга тут жил задолго до Большой смерти, почти век, а сколько ему всего лет – известно лишь духам. Он ведь только притворяется, что лечит, а на самом деле собирает стих. Старик собирает стих, чтобы жить вечно, а каждое следующее слово для вечного стиха ему шепчет очередной умирающий. Или ты не знал об этом, Тулеев?
– Ну и что с того? – попробовал возразить Саян. – Мне нет дела до русского колдуна. Мне с ним делить нечего. Пусть его китайские банды боятся да разбойники, что в приисках окопались. Бродяга в городе живет, а мы далеко.
– Это раньше тебе с ним делить было нечего, – лебедь рыгнул и при этом так широко распахнул рот, что Тулеев испугался за его челюсть. Лебедь сомкнул кроваво-красные губы с сухим звуком, словно щелкнул патрон в стволе. Губы у него далеко выдвинулись вперед, почти как настоящий плоский клюв… – Это прежде врачевал Бродяга тихо, и умирали у него на руках тихонько, а если каких разбойников и прижимал колдовством, нас это не касалось. Теперь всех в тайге коснется. Бродяга снялся с места и идет к Байкалу. В Улан-Удэ идет или в Иркутск. Но не Иркутск – его цель. Нашептали нам, что его цель – пробиться к русским колдунам в Уральские горы, заполучить змеев летучих и на запад лететь, вот как, до западных морей, до Петербурга. Да и не один он снялся с места. С ним двое его псов, умрут по его велению, и с ним русская девка, атаманша Варвара. Про нее тебе рассказывать не надо?
– Не надо про нее, – потрепанное сердце шамана билось где-то в горле. Варвару, дочку бывшего хозяина Читы, он знал даже слишком хорошо. Крутая девка, хоть и молода, но порядок в городе установила крепкий. И русским не позволяла бурятов обижать, и таежникам диким спуску не давала, и китайцев не пускала на свою территорию.
– Куда же они вместе? – проявил любопытство Тулеев. – Ведь там давно Желтое болото, сгинут…
Он почти забыл о тех, кто принес новость, мысли потекли совсем в другом направлении. Что же будет с Читой, что же станется с русскими, которых столько лет защищал и лечил вечный колдун? Там поползут болячки, простуды и отравы. А без Варвары, что держала в кулаке младших атаманов и свободных охотников и многие ближние поселки, могут начаться кровавые смуты. Что же задумали эти двое – сквозь нехоженую тайгу рубиться, там, где застряли и сгинули целые караваны? Ведь давно ни один, даже самый отчаянный таежник не рисковал пробираться на запад, к великому сибирскому морю, где загораживали дорогу разлившиеся Желтые болота. Не пройти на запад, к древним столицам России, нет пути…
– Они не вдвоем, – щелкнул багровыми губами лебедь. – Объявился тут в Чите чужой, больной, медведем раненный. Откуда взялся – неясно, якобы пришел с чолонских болот. Хотя всем известно, что в тех болотах, на бывших приисках, живут только синие дикари, там ведь химию до Большой смерти топили… Назвал себя русским президентом. Имен у него несколько, но первое – Кузнец. Президент – слово такое, вроде царя. Алчный человек, опасный, зверье перед ним кверху лапами ложится, как перед колдуном. Колдун и есть, и держится так же, и травами от него несет, и ножи при себе заговоренные держит. Повадка у него точь-в-точь как у подлых русских Качалыциков, которые на летучих змеях прилетают… Замутил Кузнец голову Варваре, запутал старого дурня Бродягу, обещал им, что снова построит империю, какая была у русских до Большой смерти, обещал им богатство и власть…
– Так империя-то в Москве была! – проявил осведомленность Тулеев. Он все никак не мог взять в толк, зачем заявились к нему эти трое. Если они посланцы могучих онгонов и пришли за его жизнью, чего ж не убивают? – До того как от СПИДа передохли, вроде как там столица была, и на картах так нарисовано.
– Она и сейчас есть, империя, – оскалил коричневые зубы бык. – Далеко отсюда, но если ждать, то дотянется. Дотянутся и до твоего улуса, Тулеев, и станешь ты у русских рабом, как это до Большой смерти было! Чего крутишься, не веришь? Этот самый колдовской президент Кузнец Бродяге-старцу знаешь чего обещал? Обещал, что по железным рельсам из Петербурга поезд прикатит, а в нем тысячи русских, с ружьями и псами, и поставят власть по-своему! Бродяга этого русского царя от когтей медвежьих вылечил, гниль вытянул, да соблазнился его ложью. Вот так, Тулеев… Они вместе едут к Байкалу, по старой бетонной дороге едут. Запрягли четверку коней в древнюю самоходную машину и поехали. Да, вот еще, с русским этим царем мальчишка замечен. Из этих, синекожих, что на чолонских болотах обитают. Из быстроживущих, сам небось видал таких?
– Видал… – помертвевшими губами выдавил Саян. В голове все сказанное никак не складывалось. – А я-то что могу? Пусть себе едут, коли безумному поверили. Пропадут в Желтых болотах, или попадут в лапы к свистунам, или засосет в блуждающую шахту… Мне-то что?
Сова захлопал глазами, бык копытом почесал бороду.
– Тебе известно, почтенный, что шаманские улусы собрались на курултай подле священной горы Алааг Хан? – Голос лебедя походил на клокотание талой воды под снегом. – Однако ты пренебрег приглашением и не приехал.
Саян понурился. Так вот откуда явилась беда! Действительно, его приглашали на темный курултай, но он не поехал. Потому что сестра предупредила – нехорошее будет камлание, один раз в таком замараешься – век не отмыться. Алааг Хан – знатная гора, памятное место для всех уцелевших улусов. Якобы на этой самой горе не раз собирались курултаи монгольских нойонов, и даже сидел там когда-то Хозяин мира, сам Тэмучин. Однако отговорила Тулеева сестра, а он ей привык доверять, мудрая ведь женщина, всегда верно угадывала такие вещи.
– Да, я не приехал, – тяжко вздохнул Саян. – Потому что… Разве можно камлать на мертвого убийцу и просить онгонов о его воскрешении?
Гости переглянулись. Тулеев стойко выдержал их бешеные взгляды.
– Разве ты не желаешь принять участие в общем камлании и освободить из-под гнета земли тайную могилу величайшего Истребителя людей? – добавил сова.
У Саяна Тулеева задергался правый глаз. Кроме того, он почувствовал настоятельную необходимость выскочить по нужде, но его сдерживал страх, что проклятые гости усадят его насильно, и он опозорится прямо перед ними.
– Это нельзя… нехорошо это, – побледневшими губами прошептал шаман. – Никому не дозволено вызывать к жизни мертвых. Повелитель Эрлиг-хан разгневается. От сотворения мира он никого не выпускал еще из нижнего мира… Всем людям придет конец, если шаманы нарушат…
– Замолчи, дурак! – Желтые совиные глаза заняли собой весь мир. Когтистая лапа сграбастала его за воротник, в лицо дохнуло сырым мясом и кровью. – Ты глуп, ты зарос мхом и разжирел в своем чуме! Мы тратим на тебя время только потому, что повелителю тьмы было угодно наградить именно тебя, ничтожного барана, умением служить на две стороны. Нам нужен сильный шаман, которому открыты входы в оба незримых мира, а таких на курултае нет! Вымерли все, растеряли силу и знания! Ты даже не представляешь, ничтожный дурень, какой почет и власть ждут тебя, когда могила Чингис-хана откроется… Соглашайся своей волей, мы отвезем тебя на курултай.
– Но… я читал книги. Повелитель мира умер в степи, далеко на юге, а похоронен в недрах горы Бурхан-Халдун, на южных отрогах Хэнтейского хребта…
– Величайшего воина земли похоронили с величайшими почестями, но никому в срединном мире не было открыто, где его гробница, – подхватил лебедь. – Раньше не было открыто! Исполнилось завещанное черным шаманом Кокэчу. Ты не мог этого нигде прочесть, умник. Начало было положено в год Барса, когда Тэмучин созвал на курултай к реке Онон всех князей-нойонов и багадуров. Когда собрались все гости и родня, нукеры развернули на вершине горы девятихвостое бунчужное знамя из белой кошмы, на древке о девяти ногах. Шаман Кокэчу выкрикнул имя Тэмучина, и все согласились назвать его Божественным, Суту-Богдо. Что сделал Хозяин мира, всем известно, он покорил Восток и Запад.
Что сделал черный шаман Кокэчу, стало известно совсем недавно. Он сохранил то знамя, самое первое. Он вывез знамя в лесное айха, где лежали предки шаманов. Там он провел молебен, который повторить уже никто не сможет. Наверное, Кокэчу зарезал немало смелых людей, вынул из них немало сердец, чтобы провести обряд. Он заколдовал время, зашил его в мешок из страданий, свернул белое знамя и спрятал в этот мешок. Когда Тэмучин умер, знамя положили рядом с ним. Оно не тлеет и не гниет, оно ждет свежую кровь.
Тулееву показалось, что земля качается под ногами.
– Тысячу лет могила ждала, пока люди вымрут, чтобы открыться тем, кто достоин богатства. Сто сундуков с золотом и двести сундуков с серебром опустили рядом с его сияющим саркофагом. Сорок молодых наложниц умертвили и уложили рядом, осыпав их алмазами, как цариц, чтобы загробный путь хана не был одинок. Никто не ведает, сколько юношей-рабов убили, чтобы составить верный гвардейский кэшик для почившего хозяина мира. Насыпан был для погребения высокий курган в степи, к югу от священной горы, где собирался курултай. Затем курган сравняли с землей и трижды прогнали табуны коней над могилой. Затем удавили всех рабов, кто рыл землю для усыпальницы, кто возил драгоценности. Затем удавили тех, кто командовал рабами. Ты, верно, думаешь, шаман, – нет на земле человека, кто смог бы найти могилу Хозяина, но духам она известна, ха-ха-ха… Все, что рыли в степи, и укладывали, и строили, – все ложь! Пустая усыпальница и пустые сундуки! Духам известно еще кое-что, глупый ты баран. Так вот, Хозяин мира – не умер. Он ждет своего пробуждения, и могила его – не в монгольской степи, а под священной горой Алааг Хан. Прах хозяина завернут в белую волшебную кошму. Мы нашли ее, теперь нужны смелые сердца, из которых прольется кровь!
– Что-о?! – Тулеев забыл, что хотел в уборную, забыл о прежних страхах перед неучтивыми гостями. – Не может быть жив тот, кто лежит в земле больше тысячи лет, каким бы достойным воином он ни рождался, пусть даже хозяином половины мира! Дух его может витать, может воплотиться в кого-то другого, но пепел и пыль не рождают кровь и плоть.
– Сердца нужны, много свежей крови, – в исступлении забормотал сова, раскачиваясь из стороны в сторону. – Смелые сердца нужны, шаман. Нет таких сердец, нет героев, готовых умереть за Хозяина мира…
– Хозяин мира – не умер, – внятно повторил лебедь, упирая Тулееву в грудь острый мозолистый палец. – Чтобы вызвать его из усыпальницы, недостает сильного шамана, умеющего входить в царство мертвых. Ты разбудишь его, даже если нам придется для этого вынуть и твое сердце, старик.
Тулеев сразу поверил, что они легко вынут его сердце.
– Но зачем? – обреченно спросил он. – Зачем вам живой воитель из рухнувшего мира? У него давно нет армий, нет городов, которые надо брать штурмом, и некуда девать зарытое золото. Зачем нам страшная легенда прошлого?
– Затем, что президент Кузнец вернется на железном звере и поработит всех нас, – лебедь распустил кушак, и на мгновение под засаленным парчовым тэрлигом показалась пупырчатая серая кожа, покрытая белесым пушком. – А он непременно вернется, мы гадали на человеческом сердце, шаман. Да, да, не дергайся, что ты дергаешься? Тебе ли не знать, что человеческое сердце не обманывает? Так вот, Кузнец доберется до Петербурга, и его русские орды уничтожат всех, кто уцелел. Им снова понадобятся наши самоцветы и наше золото, они снова начнут ставить вешки и заборы! Они запретят нам бить зверя в нашей же тайге. Они снова захватят все, а нам даже не будет позволено ловить рыбу в ручьях. Только величайший из моголов может нас спасти!
– Сердца нужны, гордые сердца героев окропят знамена Хозяина, нужны смелые сердца, – скороговоркой выпалил сова.
– Если русские починят железную дорогу, Хозяин уже не проснется, так говорят все гадания, – уныло прошипел лебедь. – Они заселят каждую щель, снова полезут под землю в поисках самоцветов. Могила захлопнется на тысячу лет.
– Империя Кузнеца сейчас очень далеко на западе, – прохрипел бык. – Но разве ты не слышал, что болтали Хранители меток, эти надменные русские колдуны, прилетавшие на ящерах? Империя расширяется, даже страшнее и быстрее, чем растут Желтые болота и блуждающие прииски. Но русский царь, проникший сюда с помощью бесов, – это только одна опасность. Есть сведения, что он подружился с монахами из храма Девяти сердец. Да, да, шаман, не трясись! Или русские придут, или китайцы. Скоро всем нам конец, конец твоему улусу и свободной жизни, если мы не разбудим Тэмучина. Только он вернет в мир гордую империю моголов!
Тулеев глубоко задумался. Внезапно он поверил, что нужен своему народу, разбросанному по тайге, обедневшему, потерявшему веру, не рожавшему в последние годы сильных шаманов, утратившему гордость. С одной стороны – наглеющие банды китайских мандаринов, с другой – кошмарные болота, рожденные химией Большой смерти, а теперь еще и русские. Не те мирные спокойные русские, что испокон обитали в Чите, а страшные голодные разбойники из неведомого Петербурга!..
– Что вы от меня хотите? – тихо спросил Саян.
– Убить Кузнеца и Варвару мы сумели бы и без тебя, – заухал сова. – Правда, будет много крови, дорого придется заплатить, но… сумели бы. А вот вечного старца нам не одолеть, его смерть заговорена русским колдовством и спрятана в стихе. Останови их, Тулеев, напусти на них железных бурханов. Выйди к ним, притворись их другом, сбей с пути, замани на Алааг Хан. Шаманские улусы будут ждать вас там…
– И что потом? – затаил дыхание Саян.
– Мы вырвем их смелые сердца над могилой Чингис-хана… – улыбнулся лебедь.
– И обагрим их кровью белое девятибунчужное знамя, спрятанное в гробнице! – заухал сова.
– И повелитель восстанет… – топнул копытом бык.

Часть первая
БУРЯТСКИЙ БУРХАН

1
КОРОТКИЕ ПРОВОДЫ

Четверка откормленных широкогрудых коней, укрытых кольчугами, рысила по разбитой бетонке, обгоняя встающее солнце. Кони влекли за собой настолько необычный экипаж, что дровосеки, охотники, сборщики ягод и прочий люд, возвращавшийся в Читу вдоль шоссе, цепенел в изумлении. Сначала из-за поворота слышался дробный стук тяжелых копыт, затем появлялись мохноногие тяжеловесы, закованные в доспехи. Они тащили за собой американский тягач Кенвуд с платформой, на которой вольготно расположилась кабина еще одного грузовика, со всех сторон обшитая сталью. Вместо лобовых стекол в рамы Кенвуда были вставлены толстые листы металла, с прорезанными смотровыми щелями. На бесконечном капоте покачивал стволом танковый пулемет. Второй пулемет и черный раструб огнемета торчали из задней кабины.
На облучке Кенвуда восседал добрый молодец с габаритами отставного штангиста, в высоких кожаных унтах, широком кушаке поверх кольчуги и стальной оранжевой каске с фонариком во лбу. Добрый молодец смолил вонючую самокрутку, в левой ручище небрежно держал вожжи, а в правой – укороченный автомат Калашникова. За плечом юноши поблескивал сталью широченный зазубренный палаш.
– Антипушка, – ласково обращался порой из кабины старец, – останови, братец, мне до ветру…
Антип кивал, услужливо вскакивал, когда хозяин появлялся на верхней ступеньке железной громадины. Хотя «до ветру» можно было и не спускаться: в кабине огромного Кенвуда, кроме кухни, душевой и двух спальных мест, имелся туалет.
В кабине «ЗИЛа», привинченной к платформе тягача, парился в железе второй стрелок, почти такой же буйвол, как первый, с одним отличием. Стрелок в башне когда-то сильно обгорел и попал под лапу хищнику, поэтому его разбойничья физиономия выглядела как расцарапанная маска смерти. Старец Бродяга звал пулеметчика Лукой и трепал порой по холке, как любимого пса, отчего великан мурлыкал и едва ли не выгибал спину. Подле Луки, на дне кабины, с отвращением вдыхая вонь металла, пороха и ружейного масла, устроился самый удивительный член экспедиции. Синекожий, лысый, безбровый и безбородый, с массой выступающих вен, со слезящимися глазами на вытянутом шелушащемся лице и узловатыми, свисающими почти до земли передними конечностями. Оторванный от привычной среды, от горячего, вечно бурлящего болота, он изнемогал. Его сердце, приученное к существованию в очаге заражения, отбивало двести ударов в минуту, кровь лихорадочно колотилась в венах, кости и мышцы болели.
Вчерашний дикарь Мбуба чувствовал себя явно не в своей тарелке, но внутрь кабины Кенвуда, вслед за хозяевами Читы, не полез бы даже по особому приглашению. Застойный жар, идущий от угольной печки, и вонь подсыхающей одежды вызывали у него рвоту. На привалах президент Кузнец вылезал поразмяться и болтал со своим синекожим приятелем, от души сочувствуя его несчастьям. Однако Мбубу, а теперь, скорее, – Бубу, никто насильно не держал.
С тех пор как Буба спас белого человека Кузнеца в самом сердце радиоактивных болот, на границе Сухой земли, он моментально стал изгоем для собственного племени. Буба порой тосковал по сестрам, по младшему брату, по теплой Матери, которая жила глубоко под слоем грязи, но… ни за что бы не променял теперь жареное мясо и сдобные сладкие пироги на сырой хвощ и пиявок…
Буба толком не понимал, куда и зачем направляется президент вместе со стариком и свирепой девушкой, его скромного словарного запаса хватило лишь на то, чтобы уразуметь – путь будет страшно долгим и опасным. Однако президент в нем нуждался, и кроме того… Кузнец оказался замечательным другом. Когда Бубу намеревались поколотить в Чите, Кузнец устроил местным такую взбучку, что даже атаманша Варвара разозлилась на президента за вывернутые руки хулиганов! Впрочем, долго на Кузнеца она злиться не могла…
Варвара. Этой ядреной круглолицей девки Буба откровенно побаивался. Она совсем не походила на тоненьких прозрачных женщин из племени Грязи, привыкших нырять в теплую жижу при каждом шорохе и не смевших перечить Умному вождю. В городе Чита Варвара, наоборот, командовала мужчинами. Она носила мужскую одежду, отдавала команды таким голосом, что сторожевые псы поджимали хвосты, одним ударом кулака могла свалить подвыпившего караульного, стреляла с двух рук из обрезов и легко переплывала студеную реку. Буба смутно догадывался, что эта крикливая бешеная женщина испытывает к президенту Кузнецу нечто большее, чем уважение и приязнь. Буба даже слегка испугался, когда она бросила город, бросила свое атаманство и рванула за ними, сквозь тайгу…
Меньше всего Буба понимал, кто такой Бродяга. Он имел возможность убедиться, что этого согбенного старца уважали и боялись в городе едва ли не больше, чем резкой плечистой атаманши. Хотя Бродяга никогда не кричал и ногами не топал. Он вылечил Кузнеца от гнилой крови: медведь порвал ему руку и грудь; хорошо еще, что у Кузнеца нашлись с собой травы, останавливающие кровь. И недели не прошло, как поднял старец на ноги почти безнадежного раненого. И Бубу старец не забыл, зуб больной выдернул, желвак на локте рассосал, суставы подлечил – меньше ныть стали. Буба обрадовался, когда Бродяга нагнал их в последний момент, в воротах, когда Кузнец решил покинуть город.
Уходить из теплого госпиталя, от горячей еды и горячей печки, уходить неизвестно куда, в страшную тайгу, Бубе совершенно не хотелось. Однако бросить своего нового и, похоже, единственного друга Кузнеца он не отваживался. И дело даже не в том, что президент пообещал ему место губернатора Забайкалья. Буба все равно не верил, что губернатору живется так же сытно и тепло, как больным в лечебнице Бродяги. Дело в том, что одному оставаться среди злых горожан Бубе вовсе не улыбалось. На улицу он один выходить не рисковал. Дважды нападали, просто так, не за еду, ничего не отнимали. Буба хорошо дерется, он двоих мог бы побить, но драться не пришлось. Один раз выручил старец Бродяга, другой раз – сам президент. Нет, никакого желания оставаться в городе! Буба даже загрустил немного.
Вот исчезли из виду сторожевые башни по углам бывшего военного городка, вот закончились следы порубок и огородные грядки, затем сам запах человеческого жилья растворился в смолистом таежном воздухе…
– А ну, стой, тпррруу! – басом прогудел кучер.
Дорогу перегораживали ворота. Каждая створка, не меньше четырех метров в ширину, была сколочена из толстых бревен и прошита железными полосами. Справа от ворот, в башенке, выпучив глаза на американскую технику, застыл часовой. Варвара вылезла на подножку, помахала. В ответ раздался свист, звонкий удар гонга и скрип отпирающихся ворот.
– Вот он, конец Варькиного улуса, – пояснил Бродяга. – Дальше земелька чужая пошла, вроде как четвертой Чите подвластная.
Артур не стал спорить, хотя ему очень хотелось напомнить, кому принадлежит российская земля. Он внимательно приглядывался к короткому частоколу, к хитрой системе зубчатых колес, благодаря которым всего лишь двое мужиков могли открыть ворота. Крестьяне и охотники протоптали себе узкую тропку в обход бетонки и частокола; очевидно, стражников волновал только тяжелый транспорт или вылазка вражеской конницы. На конях пробиться сквозь бурелом уж точно бы никто не сумел. Чуть левее, за кронами деревьев, просматривалась железнодорожная насыпь с покореженным семафором. Там тоже стояла башня и высилась груда мешков. Варькины бойцы надежно держали городской периметр.
По ту сторону ворот обнаружился самый настоящий блокпост, с бетонными надолбами и противотанковыми ежами. За стенкой из мешков горел костер, жарко, но практически без дыма и пламени. Вокруг костра сидели четверо медведеподобных мужиков, их лошади щипали траву на обочине. Завидев атаманшу, все четверо разом вскочили, стряхивая крошки, выплевывая семечки и поправляя одежду. На машину они взглянули с уважением, президенту вежливо кивнули, но не поздоровались. Артур узнал двоих из этой четверки, уже сталкивались на улицах Читы. Командиры отрядов, что-то вроде сотников, лихие ребята, но все без исключения преданные своей атаманше. Артур решил, что они будут уговаривать хозяйку Читы вернуться в город, но оказалось, что он недооценивал стратегической хитрости своей попутчицы. На вытоптанной поляне, покрытой пятнами кострищ, топталось не меньше полусотни всадников. Все с оружием, все в одинаковых полушубках, штанах с лампасами и добрых сапогах.
– Варя, разъезд для тебя снарядили, – прогудел чернобородый, в лихо заломленной кубанке и полушубке с оторванными рукавами на голое тело. Его ручищам могла бы позавидовать взрослая горилла. Коваль не мог не восхититься, с какой ловкостью Варвара управлялась со своими буйными подчиненными.
– Варя, одна итить не моги, а? – загомонили мужики. – У четвертой Читы, сказывают, банда Бялко шалит, деревню пожгли…
– Охрана мне без надобности, – мотнула головой атаманша. – Я ж те сказала, дядько, всех свободных подели десятками, топоры в лапы, и – валить лес вдоль железки. Ну-ка, карту покажь!
Мужики с готовностью развернули карту.
– Вот отсудова, – Варвара ткнула в нее пальцем, – и до сортировки лес валить, ясно? С кажной сторонки от насыпи по сто шагов выжигать, пни корчевать, ясно?
Командиры кивали, не переспрашивая. Очевидно, все эти указания они получили раньше, но вежливо слушали атаманшу.
– Здеся – стройте схрон с башней и с сигнальным костром, и вот отсюда – каждые пять километров, – продолжала Варвара. – Семен, дрезину запустил?
– Так точно, Варя, на ходу! – козырнул квадратный рыжебородый дядька с казачьим чубом.
– И через каждые пять километров по прямой чтоб бочку с горючим для костра оставили, ясно? И чтоб дрова не под небом валялись, а навесы из железа сколоти! Крышу на старой бане разбери, ага… А когда кривой путь начнется, так ставьте пост через три километра, чтоб огонь видать было!
– Все сделаем, Варя, не беспокойся! – Рыжебородый кланялся и бил себя в грудь.
Коваль смотрел на потертую, измятую карту Читинской губернии, на флажки и пометки, которые он два дня назад сделал своей рукой. Такого подарка от Варвары он не ожидал. Он только наметил ей план, очертил основные вехи, но никак не ожидал, что она решительно начнет проводить план в жизнь. За президента страны его тут не считали. Пока не считали. Просто никто не верил, что далеко на западе существует столица и много других городов, и уж тем более не верили, что столице этой очень скоро придется подчиняться. Верил, пожалуй, один Бродяга, единственный житель Читы, кто видел когда-то практически всю Россию. Бродяга верил, что по ветке Транссиба придут поезда.
Оказалось, что Варвара тоже поверила. До Артура вдруг дошло, что этот маленький, немножко наивный спектакль разыграли нарочно для него. Показать, что здесь тоже не лаптем щи хлебают. Следующим перед атаманшей отчитывался сутулый, желтушного вида, мужичок в каракулевой безрукавке и белых галифе. Артур его тоже вспомнил. Сутулого в Чите звали «Генерал», он отвечал за всех общественных холопов и за общественные работы, этими холопами производимые. Иными словами, Генерал обращал в рабов пойманных воров, налетчиков, грабителей из таежных банд и полудикарей вроде Бубы. Никому в городе не казалось диким, что на скотных дворах, на укладке дорог и рытье траншей вкалывают бесправные рабы. Артур их тоже видел и мог только порадоваться за Варвару, что она так умно распоряжается рабочей силой.
Новые времена требовали новых подходов. Зачем убивать грабителей и мародеров, если их можно заставить работать на благо коллектива?
– Я вернусь, чтоб щебень и камень вдоль пути везде в кучи собрали, ясно? – напутствовала Варвара. – Чтобы ржавье все убрать, ветки сжечь, а траву между шпал – прополоть и выжечь.
Генерал бодро отчитался, что к железной дороге, к разрушенным участкам, уже рубят просеки, уже выделено десять телег и сорок волов для перевозки камней от карьера, а полторы сотни холопов в кандалах уже валят лес вокруг бывшей сортировочной станции.
– Две сотни километров к востоку и пятьдесят к западу починим, – довольно улыбнулась Варвара. – Видал, Кузнец, какие у меня парни? Только на восток дальше не проси, там чинить не будем. Худые места там. И сами рельсы, как ты просил, с запасных путей притащим. Ставить на шпалы не будем, это мы не умеем. А рядком положим, это сделаем. Сделаешь, Генерал?
– Уже, матушка! Те заросшие пути, что к приискам спускаются, уже начали разбирать. За два месяца управимся, порядок наведем, головой обещаю!
– Они не верят. Слышь, Кузнец? – со смехом обернулась Варвара к президенту. – Не верят они, что ты паровики сюда из Петербурга своего приведешь. У нас тут три паровика на ходу, так дальше станции ехать некуда, кривые рельсы-то. Потому и не верят. Но чинить будут, потому что я сказала!
Четвертого подчиненного Варвары Артур вспомнил, когда тот заговорил. Мишаня заикался и к тому же шепелявил, но зато он на звук бил из ружья птицу, успевал четыре раза прострелить подкинутую в воздух шапку, а в тайге читал следы даже там, где их давно смыло дождем. Мишаня возглавлял в администрации Варвары что-то вроде секретной разведгруппы.
– Ва-варя, не отка-казывайся от ра-азъезда. В че-четвертой Чите не-неспокойно.
– Что там, опять братья поругались? – хохотнула Варвара.
Но следопыт веселья не поддержал. Артур слушал его запинающуюся речь и вдруг, на короткое мгновение, увидел то, что ждало их впереди. Мишаня говорил правду. Им не следовало без охраны ехать этой дорогой, там случился если не бунт, то серьезные волнения. У Вариных военачальников недоставало свободных солдат, чтобы носиться по всем деревням и насаждать законную власть. Законной властью, разумеется, тут и не пахло, но в свое время Барин отец, папа Малиновский, поставил дельного парня, Степана Бялко, командовать вторым по значению военным городком в крае.
– Ва-варя, да-давайте севером лучше, спокойнее оно. Мла-младшие Бялко там сно-снова бе-безобразия тво-творят.
– Что, Степан сам разобраться без нас не может? – рассердилась атаманша. – В который раз за помощью шлет. То его мандарин Ляо грабит, то степняки, то братки младшие…
– Mo-может, и рраз-берется, – выдавил разведчик. – То-только вестей от не-него нету. Зато че-человек с Кра-красных приисков ма-мальчишку прислал. Бо-божится, что бра-братья Бялко трех белых по-повязали.
– Что-о? – наливаясь яростью, протянула атаманша. – Совсем сдурели, воронье? Небось у Повара дури прикупили, последние мозги расплавили. Ведь был уговор – белых нигде не трогать. Ох, навлекут беду на всех нас!
У президента на языке вертелись десятки вопросов, но он предпочел пока послушать.
– Ma-малец передал, мол, яшмы и са-самоцветов на вы-выкуп Бялко тре-требуют. Мол, у-уже чудов во-воровали у Ма-малахит-горы и за де-детишек выкуп с бе-белых получили – по-полную шапку самородков.
– Ну и дураки же! – чуть ли не в голос завыла Варвара. – Они что, белых в Читу привезли?!
– Это не-не знаю, – мотнул чубом Мишаня. – Не езди одна, ма-матушка.
– Вот что, мужики, подымайте свободный народ, – распорядилась хозяйка Читы. – Дядя Ложка, проверишь все наши заборы и ловушки, а ты, Генерал, снаряжай конных, и дуйте по нижней дороге, через ручей. Расставь по тропам караулы, чтоб, не дай боже, к нам воры не сунулись. Всех, кто в лесу попадется, – в кандалы. Брату моему передайте – последнее указание мое, больше не будет.
– А ты, Варя? – в один голос воскликнули командиры, увидев, что их начальница снова лезет в кабину железного чудища. – Ты что, одна в Иркутск попрешься?
– Я не одна, – поджала губы Варвара. – Ну, мужики, без меня брата мово слушать, как отца родного, ясно?!
По-мужски пожала им руки, перекрестила, чмокнула каждого в лоб, хотя была среди них самой младшей, и запрыгнула на подножку Кенвуда.
Антип тронул лошадей.
…Встречные верующие при виде черного мордастого чудовища, зыркавшего четырьмя кругляшами фар, крестились, кто-то хватался за оружие. Тогда атаманша Варька высовывалась из кабины, показывала кулак. То была еще ее вотчина… Впрочем, уже спустя час люди стали попадаться все реже, вдоль обочины заросли тропки, вплотную подступил бурелом и окончательно растаял аромат печного дыма.
Проблемы начались ближе к вечеру.
Едва Коваль с Варварой собрались пообедать, развернули тряпицу с помидорами и ржаным горьким хлебом, Антип резко осадил лошадей. Бродяга бросил рулевое колесо и поднял вверх указательный палец. Кони встали. Поперек дороги, загораживая проезд, висела железная цепь.
Артур от толчка рассыпал соль. Варвара тоже замерла, затаив дыхание. Старец медленно отворил водительскую дверцу, принюхался, но вылезать не стал.
– Что там? – спросил Коваль.
Все утро он не слишком уютно чувствовал себя между мортусом и Варварой. Бродяга лениво поворачивал руль, помогая коням на поворотах, болтал, а Варвара чаще помалкивала, облизывала Артура косыми томными взглядами и пахла медом.
Слишком сильно пахла медом, мешая думать.
– Никак вольные стрелки, – крякнул старец. – Рановато что-то. Можа, погорячились мы, Варварушка, можа, стоило стражу-то прихватить?
– Не трусь, Бродяга. По страже они бы пальбу открыли, – Варвара потянулась к обрезу. – Вот он, атаман Бялко… со своими монголами. Словно навстречу нам торопился, ага. Небось чуду-юду не терпится потрогать, – она похлопала по сиденью.
Коваль не видел никаких монголов. Зато очень быстро их почувствовал. Они сжимали кольцо вокруг пятака бетонной дороги, на которой застыл грузовик. Сквозь смотровые щели пробивались потоки веселого солнечного света. Тайга постанывала, потрескивала, напевала вполголоса свои вечные песни. Вместе с песнями леса тренированное ухо улавливало скрип ремней, щелчки оружейных затворов и звяканье клинков. Слева и впереди Артур заметил что-то похожее на примыкающую дорогу, провал, прогалину в буреломе. Там на кривых столбах висели ржавые ворота с почти стершейся надписью: «Внимание! Водитель, машину – к осмотру!»
– Антипушка, скройся, – почти беззвучно приказал старец. – Кузнец, а ты не вылазь, бога ради!
Коваль со вздохом вернул надкушенный помидор и хлеб в узелок, понимая, что пообедать не удастся. Антип шустро скатился под бампер тягача и спустя пару секунд уже пролез через нижний люк в кабину.
Атаман Бялко неспешно выбрался на шоссе. Ковалю он сразу не понравился. В этом двухметровом гиганте бурлили реки самых разных кровей, но, помимо этого, в нем бурлил дурман. Артур не знал многих местных трав и не сумел бы определить, что за наркоту пользует Бялко. По бурятским обычаям, поверх каракулевой выворотки великан был замотан в семиметровый кушак, зато неровный череп брил и оставлял длинный седой чуб, прямо-таки на запорожский манер. Черные угрюмые глаза косили, обветренное лицо было засыпано следами окалины, поперек губ тянулись плохо заштопанные шрамы. Следом за атаманом на дорогу выступили четверо важных, бочкообразных мужиков, с типичными для монголов плоскими обветренными физиономиями.
Коваль чувствовал, что в лесу, вдоль дороги залегли с оружием еще человек десять. Вооружены они были превосходно, все с автоматами и карабинами: наверняка, раскопали вход в армейские склады Читы номер четыре. На плече одного из притаившихся бойцов нервно переступала лапками хищная птица. Привязанная. Породу Артур не мог определить, но сразу стало ясно, что птица почтовая.
– Придется драться? – негромко спросил Варвару Артур. – У них слева в кустах – пулеметчик…
– Откуда ты знаешь? – изумилась она. – Неужто ты и вправду колдун?
– Не колдун я, трижды тебе втолковывал, – вздохнул президент. – Я в молодости у Качальщиков учился лес слушать. И каждый год месяца по три в лесу провожу, уроки повторяю… Они же воняют, эти добры молодцы, хотя думают, что надежно спрятались.
– Может, и выгребем, – неопределенно пробормотала девица, отпирая свою дверцу. – Ты погодь пока, я с им сама базар наведу. Кровники, как-никак, батяня за евонного сына племяшу отдал…
– Так он и есть старшина четвертой Читы?
– Не-а. Опарыш он, а не старшина. Их три брата, старшиной поставлен Степан, а эти вот, младшенькие, уже который раз бучу подымают. Боюсь, как бы что Степану, старшему-то, не навредили. Он мужик верный и в улусе своем честно правит. А опарыши в тайгу сбегают, по деревням воруют, караваны чистят, а когда жрать охота – назад бегут. И на старшего брата руку поднимали уже, да отбился Степан. Не стал их по лесу отстреливать, родные же все-таки…
«Прижмет, так повесишь всех подряд», – подумал Коваль.
– Говорил я те, Варварушка, давно огольцов Бялко следовало к ногтю, так не слухаешь ведь, – заохал мортус.
– Что будем делать? – перебил его вздохи Коваль.
– Нам делить нечего, разойдемся тихо, – с наигранной уверенностью заявила Варвара. – Ребята мои к городу их не подпустят.
– Вот как славно, – ответил Коваль.
И сунул в рукав метательные клинки.

2
ДОБРЫЙ СОВЕТ

– Охренеть, хто тута разгулялси-и! – с явным разочарованием в голосе прогудел великан, увидев вылезающую Варвару. – А мы-то гадаем, шта за железяка на колесах прыгает, ну прям ходячий бурхан, гы-гы!
– Чего дорогу перекрыл? – не тратя времени на любезности, рявкнула атаманша. – Пропусти уже, я это, не видишь?
– Их больше дюжины, – сказал Коваль мортусу.
– Чую, чую, – хмуро откликнулся дед. – Не к добру это. Усыпить бы всех разом, да охота послухать, чего скажут. Порой ляпнет человече, сам не желая, а нам на руку… Чубатый этот, придурок, он вроде как Варьке родня и подписывался, что власть Большой Читы принимает. Но после загулял, воровством не брезгует, да монголов, вишь, в охрану набрал. А эти, прям чурбаны тесаные, не сговоришься…
– Так этот Бялко должен ей подчиняться?
– Навроде того. Сам смекаешь, тут вам не Петербург, тут скорее вассальные связи. Терпел, пока у братишки евонного, Степана, сил больше было. Степан-то старший над городком.
– Шта грубишь-то? – почти весело откликнулся на слова Варвары атаман Бялко. Он неторопливо обошел вокруг кабины, постучал кирзовым подкованным сапогом по колесу, потрогал шипованный стальной доспех на груди одного из коней. Было заметно, что новоявленному хозяину четвертой Читы не терпится заглянуть внутрь кабины, увидеть, кто же прячется за железными занавесками. – Шта бузишь на меня? На своих кричи, хоть охрипни, гы-гы! Ишь, какое чудо-юдо припрятала, а, Варварушка? – Он постучал кулачищем по сияющей фаре. – А пошто лошадок мучишь? Неушта сама машинка не ходит, а? И куды собраласси? Пошто людишек своих бросила? Как же без кормилицы?
Монголы крепко сжимали автоматы. Бесстрастно щурились. Молодец чубатый, подумал Коваль. Чует запах солярки и рабочего двигателя. Стало быть, не впервой ему. Чем, интересно знать, богат городок номер четыре? Во всяком случае, грузовики этот чубатый встречал… И сколько тут еще, в Забайкалье, могли до Большой смерти попрятать народного добра?
– Придется мне личину явить, – вздохнул Бродяга. – Неспроста они цепь подвесили, ой, неспроста…
– Как хочу, так и еду, – в том же резком тоне ответила Варвара. С подножки она так и не спрыгнула, разговаривала с вассалом, глядя на него сверху вниз. – Если тебе так неймется – еду к Байкалу. Дорогу проторю, чтобы всем торговлю вести. Что еще хотел?!
– К Байкалу?! – Великан растерялся, но тут же взял себя в руки. – А кто там еще с тобой, Варварушка? Мы супротив тебя никаких камней не держим, да вот только не забудь – еще батька твой велел нам крепкий караул по всем дорогам держать.
– Так ты что, Михась, обыскивать меня вздумал? – побагровела Варвара. Коваль понял, что еще мгновение – и она спрыгнет. И неизвестно, как на этот прыжок отреагируют стрелки, засевшие в кустах.
«Они явно не в себе, – подумал Коваль. – Травы нажрались или перепили чего-то. На ногах стоят крепко, а глаза пустые…»
– Сказывают, будто ты не одна. Будто с тобой человек, назвавшийся Белым царем, – присмирел Бялко.
– И что с того? – нахмурилась Варвара. – Тебе глупость всякую нашептывают, а ты и рад повторять. Откуда знал, что я поеду?
– Птичка на хвостике принесла, – гоготнул чубатый. – Ты уж извиняй, Варварушка, я бы рад вашу чуду-юду пропустить. Да только мужики у меня строптивые, им подавай Белого царя – и все тут.
«Птичка на хвостике», – сделал зарубку Артур. Он уже вычислил за раздвоенным стволом парня со степным соколом на плече. Выходит, в городе имелись доносчики и передавали сообщения с птицей…
– Где Степан?
– Какой Степан? – округлил глаза самозванец.
– Я спросила – где городской старшина? – проявила терпение атаманша. – Ты для меня – не старшина. Если от его имени выступаешь – ярлык покажь да пароль скажи.
– Ах, Степа, вон ты о чем, – гоготнул великан. – Степа сдал правление Лехе, сам сдал. А ты, Варенька, в дела чужие не лезь, мы по-родственному сами разберемся. Мы с браткой сами…
– Вы с браткой сами можете только скотину по амбарам тырить, – прищурилась Варвара. – Ни тебе, ни Лехе старшиной города нельзя быть.
– Это отчего же? – Атаман изменился в лице.
– А злые вы оба. До людей вам дела нет. Вам лишь бы брюхо набить, а старшина на то и поставлен, чтоб о других радеть.
– А может, хватит уже ставить нам старшин? – вытянул шею Бялко. – Батяня твой приставил к нам Степку, это шта – от народа?! Наши мужики уж как-нибудь сами разберутся, кого выбирать.
– Белых детишек кто в скалах своровал? – начала закипать Варвара. – На злато подземное покусился? Или не знаешь, как чуды белые на штык всех подымут?
– Кого хочу – того беру, – ощерился Михась. – А у белых тут кишка тонка, топи тут, гы-гы-гы… Выложат золота три шапки, не подавятся!
Несколько секунд родственники буравили друг друга свирепыми взглядами. Артур чувствовал – в любой миг Варвара схватится за оружие. Но у девушки хватило выдержки. Она перевела дух и еще раз прежним, спокойным тоном попросила дать ей проезд.
– Покажи Белого царя, – заявил обескураженный Бялко. Было очевидно, что ему не терпелось пустить в ход кулаки.
– Да кто придумал имя такое? – Варвара делано изумилась, явно тянула время. – Он вовсе не царь, а пре-зи-дент. Большой человек у себя в Петербурге. Но никакой не царь, и не белый.
– А тебе, Варварушка, разве мамка в колыбельке не поведала, отчего белый? – вкрадчиво и очень серьезно спросил атаман. – Или не слыхала, шта первые Белые цари от ханов пошли, которым на улусы белые знамена выдавались? Орда тыщу лет назад земли мерила, меж ханами делила, белые знамена ставила. Потому и назвался твой ворюга Белым царем, чтобы права на тайгу заявить…
– Ты меня назвал ворюгой? – Коваль ловко вывернулся из рук Бродяги, соскочил на бетон. Он в жизни не стал бы связываться с оскорбившим его идиотом, на каждого такого придурочного местного князька не хватило бы никакого здоровья. Однако в данном случае Коваль не сомневался, что столкновения все равно не избежать. Этих ребят подослал кто-то серьезный.
Плохое начало для долгого пути…
Охранники Бялко вскинули автоматы, но тут же удивленно захлопали глазами. Высокий худой мужик, широкий в плечах, вроде бы седой, с косицей, в кожаной куртке, в брезентовых штанах… вот и все, что успели заметить.
Исчез. Чтобы тут же появиться с другой стороны от кабины. Молнией прошмыгнул под брюхами коней, молнией выбил пальцы двоим парням, отобрал у них оружие и застыл в шаге от верзилы-атамана, между ним и закованным в броню конем.
Кто-то вскинул карабин и тут же с воем схватился за пальцы. Лассо из лески с грузилом обмоталось вокруг ствола, карабин вырвало из рук, сорвав с пальцев кожу и ногти. Еще один боец сам послушно опустил оружие, едва заметил клинок, нацеленный в горло.
Бродяга присвистнул в кабине Кенвуда, Варвара расхохоталась. Двое монголов скорчились, прижимая к себе вывернутые кисти рук. Еще двое внезапно повалились, докатился до них яд, оставленный Ковалем в легких царапинах. Коваль мысленно воздал хвалу своему узбекскому другу Махмудову, подарившему два крошечных пузырька с сыпучими ядами. Пузырьки не промокли в болотах, не пропали в Чите, и содержимое их не растеряло страшных свойств. Как и предсказывал узбек, достаточно было окунуть в порошок кончик остро заточенного ногтя…
Вскочившие в кустах стрелки не могли прицельно стрелять – Артур спрятался между их предводителем и крупом коня.
– Ах ты, язви тя… Ну, не худо! Не худо, мужик! Так вот ты какой шустрый? – Чубатый не испугался и не стал делать резких движений, руки держал впереди себя. Артур его даже слегка зауважал.
– Так вот он и есть, Варварушка? – Бялко шикнул на своих людей, те нехотя опустили стволы. – Ты шта творишь, гадина? Ты шта с ними сделал? – Он кивнул в сторону погибших.
– Я приказал им умереть.
Раненые скулили, с ужасом глядя на то, как у их товарищей почернела кожа и вывалились языки. Бялко незаметно стал отходить влево, Коваль тут же сместился следом. Бялко повернулся к своим приятелям, засевшим в кустах, сделал вид, будто намерен поманить кого-то, и с кошачьей ловкостью выхватил из-за спины револьвер.
Он выпустил три пули, и все три угодили в невинное животное. Потому что Белого царя на прежнем месте не оказалось. Артур сместился тройным зигзагом, уходя одновременно от пуль атамана и стараясь не подставлять под удар уцелевших коней.
Усатый малый в меховом жакете кинулся ему под руку, попытался ударить кривым ножом в бок. Коваль подставил бок, укрытый кольчугой; перехватил запястье, едва лезвие застряло в куртке, всем весом дернул на себя и, когда неприятель потерял равновесие, достал его ногтем в горло.
Яда хватило. Правда, умирал усатый подольше, дугой выгибался, пеной исходил. В кустах наметилось робкое движение: отважные громилы атамана Бялко решительно отступали. С человеком, который убивал одним касанием пальца, никто не желал связываться.
– Назад, трусы! Всех порежу, назад! – Михась снова выстрелил и попал в колено одному из своих бойцов.
– Плохо стреляешь, – сочувственно поцокал языком Артур. – Патроны хреновым порохом набиваете…
Бялко с ревом потащил из-за спины палаш. Секунду-другую у Артура было ощущение, что полоса зазубренной стали никогда не кончится. Однако атаман ухитрялся управляться с тяжелым оружием одной рукой, а во второй продолжал сжимать револьвер.
Хак!
Сверкающая молния оставила выбоину в бетоне, Коваль мысленно похвалил фехтовальщика. Промахнувшись, Бялко не стал тратить время на размах, а по инерции крутанулся всем телом, держа меч на вытянутой руке. Он описал круг, высек искры из доспеха ближайшей лошади, разрубил на ней кольчугу, едва не убил своего же бойца, но снова промазал.
– Ах, язви тя, вот же верткий какой!
Хак!
Коваль пропустил палаш над собой, ввинтился в воздушную струю следом, хлестнул ножом по запястью атамана, отпрянул назад и сразу в сторону, ощутив на лице горячий вихрь от пронесшейся близко пули.
– Ах, сволочь, держи его!
Слишком близко, отметил Коваль, наблюдая, как палаш атамана, вращаясь, скачет по бетонке. Теряю скорость, старый стал…
В ту же секунду ударили очереди из леса, с противоположной обочины. Еще один конь, запряженный в Кенвуд, заржал и рухнул на колени, у него была перебита передняя нога. Варвара упала чуть раньше и лежа пальнула по кустам крупной картечью. Затем перекатилась под грузовик, и Коваль на некоторое время потерял ее из виду.
Огонь, а не девка, с восхищением отметил он, слушая, как верещат в лесу раненые. С башни Кенвуда по обочине ударила струя огня. Верещание перешло в протяжный истерический вой, ближние елки вспыхнули, как промасленные факелы.
Атаман Бялко пригнулся, отпрянул назад, когда ствол огнемета развернулся в его сторону. На дорогу, прикрывая атамана, выскочили еще трое, но уже не монголы, а русские. Двое тут же свалились ничком и принялись царапать себе глотки, третий пытался унять кровь, фонтаном бьющую из ключицы. Коваль улыбнулся, показал атаману язык. Чубатый великан завизжал от ярости, выпустил остаток барабана, целя в то место, где только что улыбающийся злодей продемонстрировал ему окровавленные клинки. Только ветви елей качнулись… и снова исчез Белый царь.
Варвара выскочила из-под колес Кенвуда и почти в упор жахнула картечью. Михась, несмотря на комплекцию, успел свалиться на бок, и весь заряд принял на себя последний уцелевший охранник. Его светлый кафтан превратился в решето.
Несколько глупцов, не дождавшись приказов своего атамана, покинули позицию на правой обочине. Они потеряли ценные секунды, выбираясь из скользкого оврага, а наверху их встретил пулемет Луки. Трое погибли сразу, отброшенные назад в овраг очередью тяжелых пуль, еще двое бежали, бросив оружие.
Артур скользил между деревьями и метал клинки, запоминая, где застряли драгоценные лезвия. Стоило ему скатиться с дороги в лес, как сразу вернулась привычная боевая уверенность. Босые ноги впитывали силу, уши ловили десятки испуганных шорохов, глаза замечали мельчайшие детали. В президента трижды целились, но выстрелить успели только раз. Пущенные Ковалем лезвия уверенно воткнулись врагам в глазницы.
Пулеметчик Лука перенес направление удара на левую обочину. Коваль ощутил, как сзади, в спину, дохнуло вонючим жаром, в дело вступил огнемет. Испуганная тайга застонала от боли.
Трое уцелевших приспешников атамана Бялко удирали вдоль обочины лесной дороги. Артур подобрал два автомата с целыми рожками и длинный изогнутый тесак, на гарде которого переливались драгоценные камни. Сталь была необычная, глубоко отдавала синевой, вдоль канавки шла надпись незнакомой вязью. Судя по качеству оружия, приспешники Бялко разграбили местный краеведческий музей. Или…
Или нашли клад.
Артур вернулся на бетонку. Под присмотром Антипа с пулеметом сгрудились четверо пленных. Еще двоих раненых, обожженных монголов привела Варвара, подталкивая их прикладом. На плече одного из них билась испуганная птица с капюшоном на голове. Антип и Буба носились вдоль обочины с топорами, отсекая путь огню. Отвратительно пахло паленым мясом. В придорожной канаве ничком лежали два почерневших трупа. Раненый жеребец непрерывно ржал, дергался всем телом, путаясь в постромках и пугая других лошадей.
Варвара кивнула пленным, чтобы помогали Антипу. Те послушно бросились в пекло, на ходу скидывали куртки, халаты, отважно бросались на чадящие ветки. Артур подумал, что питерские горожане не стали бы так драться с пламенем. Этим же, местным жителям, никогда не видевшим настоящего города, тайга заменяла отца и мать. Даже перед лицом возможного расстрела они не сбежали, а кинулись спасать лес. К счастью, Лука не успел устроить настоящий пожар.
Коваль тщательно, дважды, вымыл руки вонючим собачьим мылом, намазал кончики пальцев и ногти жирной пахучей пастой, которая обезвреживала яд, и только после этого приступил к допросу пленных.
Бродяга в усталой позе сидел на туристической табуретке возле поверженного атамана Бялко. Великана все же зацепило картечью, кровь сочилась из двух ран на боку, и левая штанина почернела. Руки чубатому связали за спиной, правое запястье, разрезанное ножом Артура, перетянули тряпками.
– Меня зовут Артур Кузнец, – внятно, но тихо сказал пленнику президент. – Я не прошу тебя извиняться, потому что не хочу, чтобы над тобой смеялись твои солдаты. Но я хочу, чтобы ты запомнил мои слова. Хочешь нагрубить незнакомому человеку – сначала трижды подумай.
– Язви тя, язви тя, чтоб ты засох… – непрерывно повторял атаман, сидя на земле и не делая попыток встать. Похоже, он никак не мог выйти из ступора.
– Я прикончу его, – деловито сообщила Варвара. – Старшинство не чтит, собака.
– Ой ли, детка? – засомневался Бродяга. – Как бы они потом нам город не спалили.
Михась смотрел на них затравленным взглядом. Видимо, от боли действие дурмана прошло.
Лука и Буба закончили тушение пожара. Напуганные пленные монголы подталкивали друг друга, указывая на жуткого синего дикаря. Под слоем сажи Буба выглядел еще страшнее, чем обычно.
– Теперь в тайге пойдут легенды про Белого царя и его прислужника, синего черта, – невесело хохотнул Бродяга.
– Как звали беса? – деловито осведомился Коваль, присаживаясь на корточки напротив раненого атамана. – Я спрашиваю – как звали того беса, который приказал меня убить?
– Никто мне не… Ай, ай, не надо, ах, язви тя!
Коваль невозмутимо ткнул носком сапога в открытую рану на боку атамана. Варвара приставила ко лбу Бялко обрез. Пленные монголы затихли.
– Варварушка, не спеши… – залепетал Михась. – Скажу, скажу, бес попутал, ей-богу же… Человек тута ошивалсси, с ловчей птицей, вроде как из бурятов, а можа, и нет. Человек сказал, шта собирался в степи шаманский курултай, вместе камлали, Белого царя видали. Видали, шта Белый царь из земли, как червь, вылез. Всем нам беды Белый царь принес, потому шта хочет Большую смерть в мир вернуть…
Коваль вздрогнул.
Откуда здесь, за многие тысячи километров, стало известно о его планах?
– …Железного зверя по чугунке Белый царь погонит, – не отрывая от Коваля черных исступленных глаз, вещал Бялко. – Железный зверь повезет из восточных морей Большую смерть, повезет ее в тонком стекле, и всюду по пути, где зверь пройдет, смерть будет капать наружу, просочится и отравит землю…
– Это правда? – прищурилась Варвара.
– Это правда, но не так, как он объясняет, – стал выкручиваться Артур.
– А ты мне чего натрепал? – тут же озлилась хозяйка Читы. – Что, мол, поезд пустите, заводы пустите, товару навезете, а? А сам хочешь из океана смерти начерпать? Все подохнем, все, если кто на восток сунется, ага!
– Нам действительно нужна вакцина, – рубанул Коваль. – Сотни тонн вакцины против СПИДа находятся в восточных портах Китая. Их там бросили после того, как началась эпидемия. Мы должны вылить эту вакцину в болота, чтобы остановить наступление Желтых болот. Если этого не сделать, Желтые болота за несколько десятков лет уничтожат тайгу.
– Тайгу? Тайгу никто не может уничтожить! – фыркнула Варвара.
– Он не врет, – ухмыльнулся разбитыми губами Бялко. – Человек с птицей тоже говорил про болота…
– Куда он пошел, этот человек?
Михась растеряно покрутил головой.
– Он… он был возле меня. Он обещал… обещал, шта сам будет говорить с Белым царем. Не убивай, Варварушка, пожалейте меня, а? Бес попутал, зелья подмешал…
– Где Степан? Где старшина города?
– Под замком сидит, – Бялко притворно всхлипнул. – Варенька, это Леха все, Леха меня уломал, запутал. Он старшиной стать хотел, он, а мне-то зачем?..
– А где люди Степана? – наседала атаманша. – Где Крупа, Ловчий где, Крапива? Вам ведь их не одолеть. Неужто сонными порезали? – ахнула она, зажимая себе рот.
Бялко опустил глаза, промямлил что-то невнятное.
Коваль поманил старца и Варвару в сторонку.
– Этого парня подпоили чем-то. Он действительно не понимает, как все произошло. Варя, ты можешь спросить его людей насчет человека с птицей?
– Я из них кишки выпущу, – доброжелательно пообещала атаманша и направилась к арестованным, сгрудившимся под охраной Бубы.
– Он был тут, – доложила Варвара спустя минуту. – Терся с ними, скорее всего – темный шаман. Никто не может вспомнить его лицо и куда он делся. Давал им пить из своей фляги, все пили.
– Ага, все ясно, – покивал Бродяга. – Подпоили дурманом. Вот они и поперли на тебя, осмелели.
– Подпоили? – насупилась Варвара. – Так что, не убивать его? Я так уехать не могу, надо Степана выручить. И белые там, подземных людей детишки. Надо их на Красный прииск возвертать, ежели живы еще. Иначе белые всем устроят…
– Антипушка, давай свежую лошадку заместо подранка, – распорядился старец. – Ну, болваны, что стоим? Живо помогайте! – обрушился он на пленных.
– Как ты это делаешь, мужик? Как ты их?.. – Бялко показал глазами. – Ты колдун, да?
– Сколько у вас в четвертой Чите сабель? – вопросом на вопрос ответил президент.
Хлопая глазами, Бялко уставился на Варвару.
– Тебя спрашивают, сколько придурков твой брат Леха на коней посадил? – перевела она.
– Сколько ни есть – все орлы, не чета тебе, засранцу, – гордо парировал атаман.
– Старших не уважаешь, а крестик носишь, – укоризненно заметил Артур и вдруг легко, двумя пальцами ткнул пленника в солнечное сплетение. Несколько минут пришлось ждать, пока Михась прекратит корчиться и пускать слюни.
– У них шесть сотен, да еще баб в обозе штук двадцать с детьми. Если зимовать приперлись, то и поболе выйдет.
– Нас старухи и дети не интересуют, – отрезал Коваль. – Сейчас мы едем в четвертую Читу, и там я назначу нового атамана.
– Сволочь… – сплюнул в пыль раненый великан. – Мои люди отдадут тебя псам.
– Я убью всех, разве ты не понял? – отвесил ледяную улыбку президент. – Я убью всех, кто выступит против правительства России. А те, кто откажется защищать границу, будут сосланы на рудники.
У атамана Бялко глаза чуть не вылезли на щеки. Похоже, он забыл о дырке в боку.
– Ты ж один… как ты один собрался?
– Он не один, – напомнила Варвара, для верности ткнув вассала стволом обреза в шею.
– Нешта, Варька, у тя в большой Чите все ему присягнули?
– Туда я тоже вернусь, – пообещал Коваль.
– Стой, погодь… – Бялко страдал от боли, потому плохо соображал. – А ежли я сам, того? Ну, своих уговорю, штоб уйти?
– Я заберу твою птицу, – Коваль указал на испуганного привязанного хищника, безуспешно пытающегося взлететь. Раненый хозяин пернатой почты потерял сознание, лежал посреди дороги, раскинув руки. – Это все, что меня в тебе интересует. Тебя и прочих бунтовщиков я буду судить по своим военным законам.
– С кем ты собрался воевать? – ошалел Бялко.
– Я уже воюю. Со всеми, – отрубил президент. – Со всеми, кто посягает на границы нашей страны. С теми, кто мешает мне налаживать жизнь.
– Ты – Белый царь, – атаман выплюнул кровавый сгусток. – Теперь верю… Прости, Варварушка, бес попутал. Прости дурного, а?
Бялко закрыл глаза. Варвара рассмеялась, закинула за спину обрез, отвесила вассалу звонкую пощечину, сплюнула и направилась к грузовику.
– Эй, слышь, – в спину Артуру пробурчал главарь разбойников. – Я не хотел, бог видит, не хотел.
– Буба, Лука, свяжите его и заберите к себе наверх, – приказал президент. – Он поедет с нами.
Артур вскочил на подножку. Вдоль обеих обочин тлели сгоревшие кусты. Слой жирной сажи покрывал дорогу. Телохранители атамана тащили за ноги обугленные трупы своих товарищей.
– Эй, куда вы меня? – заорал атаман.
– Я хотел дать тебе добрый совет, – сказал младшему Бялко Артур. – Ты уже большой мальчик, запомнишь. Пока ты жив, не пей больше, особенно из рук незнакомых дядек. Можешь получить заворот кишок, и я тебя спасать не стану.
– Эй, Кузнец, что ты задумал? – подскочила взъерошенная Варвара. – Ты-то куда?
– Заедем вместе ненадолго в вашу четвертую Читу, проверим как там дела.
– Слышь, Кузнец, это дела только мои, – замахала руками атаманша. – Мои парни за неделю соберут по деревням ополченцев, сами их прогонят. Тебя не касаемо…
– Ты ошибаешься, – холодно улыбнулся президент. – Ты слышала, как он меня назвал? Если я царь, то меня касается все.

3
ЭЗЭН ПОДЗЕМНОГО ЦАРСТВА

Сегодня вечером Тулеев собирал родню на великое айха – жертвоприношение. В загоне жевал травку жирный черный баран, а женщины наготовили столько угощения, словно собирались веселиться целую неделю. Колесом ходили мальчишки, визжали девочки, вплетали друг другу цветные ленты в косички, хохотали пьяненькие уже тетки. На поляне мерилась силами молодежь, степенно прогуливались празднично одетые охотники.
Тоска и страх поочередно накатывали на Саяна, несмотря на светлый, солнечный день. Жутко принять смерть не от руки неприятеля, а от посланцев нижнего царства. Потому что это может быть вовсе не смерть, а кое-что похуже. Жаловаться некому, родственники и друзья испугаются еще больше, чем он, и праздничный тайлган будет испорчен.
За что ему такая напасть?
Тулеев к шестидесяти трем годам вырос до звания сильного шамана. Главное, что нужно, чтобы стать сильным шаманом, – это наличие удха, шаманского корня. Все трое Тулеевых, братья и младшая сестра, приняли дар по линии отца, и звалось это халуунай удха. Среди женщин в семье Тулеевых шаманок не встречалось, и других волшебных способностей тоже замечено не было. Сказывали, правда, что двоюродный дед Саяна по матери имел буудал удха, редкое и величественное посвящение от упавшего с неба огненного камня, но дед давно умер и ничем не смог бы помочь своему несчастному внуку.
Саян облачился в праздничный синий оргой, сшитый из шелка. На рукавах и груди позвякивали железные кони, змеи, птички и топорики. На голову нацепил малгай с околышем из медвежьего меха, а сверху – рогатую корону майхабшу, вырезанную из кожи оленя. На короне громыхали подвешенные колокольчики и птичьи онгоны. Мальчику Саян поручил нести бубен с колотушкой, а сам взял нефритовое зеркало-толи, кортик и лучший из хууров, со свежей жилой и глубоким звучанием.
Его руки чисто механически выполняли привычные движения, а мысли блуждали далеко. Кому он причинил зло? Следовало обязательно вспомнить до того, как баран понесет его в страну духов. Сегодня он впервые обратится с просьбой к самому властителю мертвых. Нельзя иметь врагов, нельзя…
Саян извлек из сундука праздничную трость – хорьбо, без которой во время камлания ему не попасть в мир духов, затем развернул тряпку и бережно достал праздничный тушуур, кожаный кнут, увешанный лентами и звенящими мелочами. Тушууром он будет в шутку наказывать провинившихся.
Саян вовсе не хотел умирать.
Посоветоваться было не с кем. Ведь из всей семьи он один родился хоер тээшээ ябадалтай, способным служить на две стороны. Черные духи явились к тому, кто умел служить черным силам. Никто другой из ближайших шаманов не был харын удха и не поклонился бы злым онгонам, это точно.
Прибежал мальчик, доложил, что пихтовые жодоо славно разгорелись, место для жертвы расчищено, и гости почти все собрались. Ждут его, сильного шамана.
А кто мог подослать к нему, сильному шаману, свирепых онгонов как раз в утро перед такой важной службой, перед встречей с душами ушедших предков? Так рассуждал Саян, спускаясь по тропке навстречу треску разгоравшихся костров и веселым окликам толпы. Просто так попугать его? Напугать его так, чтобы он не сумел вырваться из оков тела и не сумел сегодня камлать?
Внезапно шаман застыл столбом, так резко, что торопившийся позади мальчик со всего маху налетел ему на спину.
Неужели?..
Неужели сбудется предсказание его ненормального деда, которому на голову в юности свалился с неба горячий камень? Ведь именно дед, по преданиям, за три дня до кончины стал совсем шальной и бормотал, несколько дней подряд бормотал о грядущей войне между светлыми шаманами и самим…
О нет, это имя лучше не произносить!
Саян Тулеев верил в то, чему его в детстве учили отец и дядя. Дядька, хоть был колдуном слабым, памятью обладал потрясающей и сохранял в голове сотни слов, которые другие уже начинали забывать. Отец и дядя учили, что есть духи, именуемые бурханами, ноенами, онгонами, и такие повелители есть у каждого камня, у каждого ручья и скалы. Каждая пылинка этого мира, повторял отец, жива и полна сил! Но над всем этим стотысячным воинством поставлены владетели – эзэны, которые являются настоящими небожителями и управляют всем, что происходит в мире земном.
Если кто-то из тэнгэринов – небожителей недоволен мной, горевал Саян, он мог бы заранее подать знак, как это принято у разумных богов. Тэнгэрины могли бы устроить пожар, или погубить рыбу в ручье, или сделать так, чтобы вся промысловая дичь ушла на север! Но тэнгэрин, подославший утром трех свирепых слуг, не предупреждал о своем недовольстве.
Не означает ли это, что?..
Что зловещих, блуждающих онгонов послал сам повелитель? Повелитель, в существование которого не очень-то хотелось верить. Или кто-то из великих шаманов, которых вроде бы давно не осталось на земле, по крайней мере от Байкала и до низовий Амура…
Тулеев улыбался встречным близким и дальним родственникам, кивал головой, а сам по памяти перебирал имена известных ему эзэнов, повелителей духов.
Богиня Этуген, эзэн богатства и плодородной земли, не могла на него обидеться, ей приносились щедрые жертвы. Грозный эзэн тайги Баян Хангай в прошлом новолунии получил дюжину куньих шкурок, каждую восьмую из выловленных рыб и лучшие части молодого барана! Да он и не мог сердиться, если только позавчера охотники вернулись с богатой добычей! Возле брошенных нерчинских рудников они загнали стало взрослых оленей…
Эзэн огня Сахяадай Ноён… тоже незлобив, помогает по дому, сберегает семейный мир и потомство, женщины его никогда не обходят во время ужина.
Лобсон хан, покровитель вод, был одарен Тулеевым Щедрее прочих, потому что никто не хотел, чтобы повторились времена Большой смерти, когда притоки Амура пересохли, а те, что не обмелели окончательно, несли мерзкую светящуюся жижу, и так продолжалось несколько лет, пока не истощилась военная химия на закрытых полигонах и заводах…
Оставались еще эзэны луны, звезд, облаков, осенних дождей и грозы, но сколько Тулеев ни напрягал память, он не мог припомнить, что хоть раз обошел их своим вниманием. Хранители верхнего и земного миров – все получали регулярную дань и оказывали покровительство улусу. Что же касается нижнего мира…
Тулеев зябко поежился.
Кто же его успел так сильно возненавидеть? Какой-нибудь другой человек, не знакомый с тайнами двух невидимых миров, мог не заметить зловещих фигур в водяном отражении, но у Тулеева не возникло ни малейших сомнений. Он видел их и говорил с ними. В мире ничего не происходит просто так, ничего не видится и не снится без особой причины.
Ему грозила смерть.
…В верхнем мире обитала масса небожителей, на одно перечисление их имен Саян мог бы затратить час. Эзэны снега, грома, смелости и солнца, всего девяносто девять владык, и каждый имел свои капризы и свои привычки. Что же касается мира нижнего, то отец с детства вбил в голову – к грозным эзэнам мира мертвых обращаться нельзя! Попросишь у них милости раз, другой, а потом – навечно станешь должником. Затянут в разговоры, запутают во время камлания, и разум незаметно начнет покидать тебя.
Как это случилось с дедом.
Саян несколько раз вздохнул, отгоняя печальные мысли, и шагнул в круг между кострами, где его радостно и почтительно приветствовала молодежь. Обряд начали сыновья и племянники уважаемого Жамсарана, умершего месяц назад. Они проплатили праздник, надеясь, что сильный шаман выпросит у владетелей подземного царства милостей для души почтенного Жамсарана, и они не будут препятствовать его переходу в верхний мир.
Тулеев подал сигнал к началу праздника.
Люди ждут радости, им нет дела до чужого горя.
Так было, и так будет.

4
ВРЕМЯ НАВОДИТЬ ПОРЯДОК

– Я сама разберусь, ты не должен вылезать, – увещевала Варвара, теребя Артура за рукав. – Мы с Лукой туда тихонько проберемся, а там поглядим, как быть.
– И чего вам неймется? – буркнул мортус. – Варенька, сама знаешь, этот Леха Бялко и компания его – хуже шатунов, зверье. Тем паче, недобитки уже побегли доносить, что младшего Бялко заломали. Эх, только патроны на них тратить. Еще машину, не дай бог, поломают…
– Не поломают, – успокоил Коваль. – Мы пойдем в город без машины.
– Слухай, и в кого ты такой бедовый? – изумилась Варвара. – Ну, чисто самурай, мне про них батя рассказывал. Я сама бедовая, но так, чтоб одной против банды…
– Я не бедовый, – засмеялся Коваль. – И один на один с бандой драться не стану. Мы их – партизанскими методами.
Антип повернул коней на проселок. Шины мягко шелестели по ковру из еловых игл. Вдоль дороги, с двух сторон потянулась ржавая колючая проволока.
– Ты пойми, им необходимо показать, кто я такой, – терпеливо втолковывал Коваль. – Тебя они и так знают…
– Ты для них – никто! – огрызнулась девушка. – Мало ли, махать топором там всякий умеет. Ты ж не видал, чо за народец там. А я те скажу – народец гнилой, даром, что казаки. Только казаков там настоящих – кот наплакал, прочие – гниль сплошная, язви их в душу. Мать родную зарежут.
– Это – в точку, – поддакнул Бродяга. – Степану Бялко сто раз говорили, чтоб не принимал в город шваль приблудную. Либо в колодки сразу и в холопы года на два, а там поглядеть, что за человече, можно на поселение пускать али нет?
– Если мне удастся освободить этого вашего Степана, сразу пойдет гулять молва, что Белый царь – не какой-то там задохлик, и что не зря ты со мной связалась, понимаешь? Твой же авторитет вырастет, – нашептывал Артур на ухо девушке.
– Что за таритет такой? – насупилась она. – Снова словами пугаешь, а?
– Кузнец, ты же говорил, что у нас нет времени? – ехидно подначивал старец, заправляя патроны в магазин «Калашникова».
– Время для наведения порядка найдется всегда.
Миновали покосившиеся ворота с пионерской символикой, ржавыми звездами, факелами и гипсовыми безголовыми фигурами. Тайга расступилась, и сразу потянуло паленым. Нехорошо запахло, не так, как на стоянках у охотничьих костров. За обвалившимся забором санатория догорали три крепкие когда-то деревенские избы. К обугленному крыльцу ближайшей избы были прибиты два изуродованных трупа, из распоротых животов свисали обрывки кишок. Завидев грузовик, с ворчанием разбежались четыре диких пса с окровавленными мордами.
– «Санаторий „Заря"», – прочел на воротах Артур.
– Вот сволочи, – прошипела Варвара. – Эй, а ну стой, гад! – И сиганула на ходу из кабины.
Артур не сразу понял, за кем она погналась. Минуту спустя девушка выгнала из-под крыльца второй сгоревшей избы тщедушного паренька. Пихая его в спину прикладом, доставила на дорогу.
Устроили коллективный допрос. Парню было лет двадцать, но вел он себя как ребенок, икал, хныкал и вытирал сопли рукавом драного ватника. Увидев вылезающего из кабины Артура, чуть не упал в обморок. Видимо, легенды уже приписали Белому царю невероятную кровожадность.
Очень скоро выяснилось следующее. Младшим братьям Бялко надоело таскаться по тайге, их разбойничью шайку изрядно потрепали китайцы и степняки-монголы. Они заявились к Степану в родную, как им казалось, Читу и потребовали всего, чего им не хватало. Запас вяленого мяса, патроны, хлеб, свежую одежду и фураж для своих коней. Без малого семьдесят головорезов собрались отдохнуть за счет богатого городка.
Степан отказал родственничкам в постое, их даже обстреляли с городских укреплений. Отказал не из жадности: ему стало известно, что бандиты вознамерились у него перезимовать. Обеспечить зимовку на сотню почти удальцов, из которых треть плохо понимают по-русски, ищут, где что схватить чужого, и чуть что – кидаются с ножом, дело непростое.
Безнадежное дело, скажем прямо.
Младшие Бялко божились, что уйдут через три дня к Амуру, там, мол, болтают о богатом китайском поселении, вот им кого предстоит пощипать, а уж на зиму точно не задержатся. Но Степан был непреклонен. Он собрал своих орлов и спросил, что им дороже – расположение атаманши Варвары, дружба с другими военными городками или часть лихой добычи, которую обещали бандиты. Казаки твердо ответили, что поддержат батьку, но одно дело – гордость на словах, и совсем другое – держать осаду против убийц. Большая часть мужского населения ушла на заготовку дичи, человек сорок коптили рыбу на реке, но самое ужасное, что лучшие, самые бравые парни Степана как раз отправились под землю.
В самом прямом смысле. Чита номер четыре, как и прочие номерные городки, когда-то была абсолютно закрытым поселением. На ее территории присутствовали входы шахт и катакомб, но ракеты в них давно демонтировали. Зато периодически обнаруживались новые лазы и штреки, которые горожане коллективно обследовали. Можно было и не обследовать, просто завалить камнями да замазать известью, но порой оттуда, снизу, удавалось извлечь занятные вещи. К примеру, восемь штук практически новых «уазиков» последнего поколения. Или залежи бинтов с ватой, весьма кстати. А десять лет назад, спустившись в открывшийся лаз, горожане обнаружили озеро чистейшей воды, от потребления которой быстрее заживали раны и прекращало ломить суставы у стариков. Бодро наладили подъем воды наверх и в другие городки повезли.
Но в один зимний день возле озера, на глубине почти в сотню метров, повстречали подземных людей. Показались те привидениями с белыми длинными волосами и белыми же глазами. Привидения жестами растолковали остолбеневшим читинцам, что чужое брать нехорошо. Степан Бялко проявил мудрость, велел не связываться. Потому что про белых уже слыхал. Живут себе люди в скалах, в старых выработках, в шахтах да в горах, ну и пусть себе живут, нас не трогают. Забыли дорожку к подземному озеру, заложили входы. А тут, буквально позавчера, под вторым куполом пол трещину дал, а там – лестница вниз. Ну и полезли изучать, мало ли что…
И остался городок временно без самых отважных мужиков.
Леха Бялко вначале сжег дома тех поселян, кто не желал тесниться в городе. Паренек, которого выудила из-под сгоревшей избы Варвара, был единственным уцелевшим. Ночью голодная орда перемахнула укрепления, перебила сторожей и устроила резню в самом центре города. Братья выволокли Степана за седую бороду, – а он на семнадцать лет их старше, едва ли не в отцы годится, – но убивать не стали, заперли пока в подполе. Убили других, человек тридцать повесили, порубили, пока не натешились. А дыру, через которую следопыты Степана под землю ушли, воры для смеху заделали цементом. Сейчас пьянствуют и буянят в городе, хотя многие трезвые.
– Вы оба умом подвинулись, – дослушав план Коваля, констатировал Бродяга. – Могу их, конечно, усыпить, но… потом вы меня, как куль с навозом, дальше потянете. Три дня в себя приходить буду, это к бабке не ходи. Вот на кой ляд с пути сбились, а, Кузнец?
– Все равно нам развернуться негде, – флегматично отозвался с крыши пулеметчик.
– Давай потихоньку трогай, – распорядилась Варвара. – Встанем за церквой, там машину и коней схороним.
Спустя примерно километр дорога круто свернула, Антип стегнул коней, и тягач, переваливаясь на кочках, подкатил к кирпичному основанию полуразрушенной церкви. Город плавал в сумерках. Четвертая Чита выглядела, как сотни ее родных братьев – бывших гарнизонов, раскиданных по стране. Из оконного проема второго этажа, куда Коваль залез с биноклем, прекрасно просматривались два ряда унылых пятиэтажек, длинные солдатские казармы в сторонке, здание столовой возле светлого квадрата плаца и лежащий на боку памятник кому-то в шинели. Впрочем, на заднем плане, за жилым сектором, виднелись темные строения оригинальной формы, несколько куполов без единого окна и несколько столь же мрачных параллелепипедов.
Мало похоже на прииск.
Вокруг города была протянута колючая проволока в Два ряда, за ней белел прекрасно сохранившийся бетонный забор, вот только прожектора на заборе все были разбиты. Артур рассмотрел даже шашечки изоляторов на стыках бетонных плит. Городок когда-то защищался от незваных посетителей электротоком!
…Вышли в полной темноте, для верности обмотав ноги тряпками. На первом КПП жужжали мухи. Обстановка носила следы жестокой схватки. Только через эти ворота воры могли провести своих лошадей, и защитники города до последнего удерживали форпост. Свет зажигать не стали, Варвара тоже прекрасно ориентировалась во мраке. Насчитали шесть мертвецов, из них двое – совсем подростки.
– Ну, Леха, ну, подонок! – скрипнула зубами атаманша. – Детей ни за что порешил, у них даже ножей-то не было!
Метров через сорок от первого располагалось второе КПП. Там горел свет, дергались в окошках тени, слышался пьяный смех. Артур не переставал удивляться, отчего лихие люди, завершив налет, всегда становятся столь беспечны?
– Что, Лука, с богом? – напутствовала Варвара пулеметчика.
Тот молча кивнул, поправил на плече своего железного приятеля и растворился в темноте. Буба, вооруженный двумя длинными ножами, бесшумно последовал за ним. Перед Лукой стояла задача – обойти город вдоль колючей проволоки, войти через восточный КПП либо через дыру и установить пулемет на какой-нибудь крыше, откуда удобно стрелять по плацу и прилегающим улочкам. Антипу поручили стеречь Кенвуд, а главное – охранять старца. На всякий случай, Артур Бродяге даже зеркало оставил.
На всякий пожарный.
Дверь в пропускной пункт была сломана, но изнутри чем-то привалена, из щелей несло табаком и запахом жареной свинины. Похоже, подручные Лехи Бялко сложили костер прямо на полу караулки. Коваль одним ударом выбил раму, плавным прыжком вкатился внутрь.
Трое. Один крутит шампуры над углями, глядит волчонком, молодой. Двое – матерые, один русский, другой, кажется, монгол. Монгол среагировал быстрее всех, вскинул карабин и захрипел, откидываясь назад, суча ногами в воздухе. Варвара просочилась уже в дверь, уже вытирала нож, скалилась свирепо. Второму караульному Коваль попал в глаз клинком. Молодой не растерялся, утопил руки в ватнике, сгреб пылающие угли, швырнул в Варвару, сам прыгнул к окну. Атаманша ойкнула, прикрывая лицо, но тянула уже руку с револьвером.
Коваль шикнул на нее, чтоб не вздумала стрелять, сиганул за молодым в окно. Тот ждал снаружи, в обеих руках – сталь, улыбка белозубая, призывная. Артур сделал движение вперед, будто пошел на ножи, присел и метнул клинок снизу, целясь чуть ниже улыбки. Бросать пришлось слишком близко, но – успел. Улыбка качнулась и пропала.
– Трое готовы.
– Добрые кинжалы у него, подбери, – тихонько посоветовала из мрака Варвара.
Двинулись дальше. Метров сто пришлось рысить, пригнувшись, по ровному, как тарелка, полю. Наверняка давнишние строители городка нарочно запланировали после второго КПП полосу для простреливания; чем-то очень дорог родине был этот таежный уголок.
По счастью, никто не окликнул, успели добежать до крайнего здания. Отсюда услыхали шум, смех, отдельные вопли и визги. На развилке улиц разбойники поставили две распряженные телеги, наверху, на соломе, покуривал часовой с пулеметом. Второй, с винтовкой, топтался у костра. Чтобы до него добраться, пришлось бы лезть под колесами или обходить квартал в темноте.
Коваль метнул два клинка в разных направлениях, непростой трюк, Варвара присвистнула от восхищения. Пулеметчик ткнулся лицом, засучил ногами, а второй караульный постоял и… упал в костер.
– Еще двое, ага.
Из центра города донесся очередной взрыв смеха.
– Никак – баб делят, паскуды, – тон Варвары не предвещал для разбойников ничего хорошего.
– Ты уверена, что Лука сумеет?
– Раза четыре тут бывал, разберется. Ну что, президент, куда мы-то? К Степану или белых искать?
– Пойдем туда, где праздник, – предложил Артур, оттирая кровь с ножей.
Варвара оказалась права. Кинжалы у молодого караульного были и впрямь на диво хороши. Артур давно не повторял это упражнение – с двумя длинными лезвиями одновременно. Он привык, что Хранители силы основной упор делали всегда не на длину клинков, а на скорость передвижений в бою. А уж чем махать – роли совершенно не играло. Помнится, Бердер, царство ему небесное, запросто отбивался от четверых учеников корягой и длинным половником. И всех четверых очень быстро укладывал…
На плацу полыхал большой костер. Туда-сюда носились полуголые мужики и парни, перетаскивали на себе тюки. Мокрые от пота тела блестели, голые ноги разъезжались в грязи. Подневольных работников подгоняли кнутами трое монголов. То и дело слышались щелчки кнутов по коже, ругань и стоны. Из подвала приземистого кирпичного здания мешки носили на телеги. Три телеги были почти заполнены, еще шесть – ожидали своей очереди. Судя по всему, бандиты освобождали от урожая амбар. На головном возу, на верхотуре, сидел человек в революционно-красных шароварах, в пулеметных лентах крест-накрест, помечал в блокнотике и выкрикивал цифры. В сторонке, стоя на коленях, без слез завывали пожилые женщины. В лужах, лицами вниз, лежали несколько раздетых мертвецов. Рядом, на чердаке административного здания, разгорался пожар, а внизу, в столовой, вовсю шла гульба с танцами. Сквозь разбитые окна лилась веселая музыка, одновременно жарили на гитарах и надрывался патефон, хлопали в ладоши и орали песню.
– Начинай после меня, – шепнул атаманше Коваль. Руки у нее были ледяные.
Он постоял пару секунд на краю плаца, утаптывая босыми ногами холодную землю, привыкая к весу дорогих музейных клинков, замедляя работу сердца и дыхание. Когда Артуру стало казаться, что пьяное пение и окрики сливаются в протяжный басовитый вой, он легко толкнулся и побежал.
Здесь некого было жалеть.
Первому попавшемуся на пути монголу на ходу отрезал голову. Почти сразу же – проткнул живот второму, лезвие ударилось в позвоночник. Разбойник с кнутом еще не успел упасть, а Коваль уже взлетел на воз с мешками. Человек в красных шароварах оказался чрезвычайно шустрым. Он успел схватить лежавшую рядом саблю, парировал удар, но не ушел от второго кинжала. Кинулись сзади на подмогу еще двое и покатились, схватившись за лица.
Варвара ногой распахнула двери столовой и шарахнула из пулемета. Дала длинную очередь и, как договаривались, откатилась назад, во мрак. Басовитый вой прервался, из окон полезли люди. Из боковой улочки с рычанием и дымом выкатился японский микроавтобус, на ходу из него выпрыгивали вояки атамана Бялко. Парни, таскавшие мешки, побросали груз на землю и разбежались. Где-то наверху вылетело стекло и заговорил еще один пулемет, но это был не Лука. Очередь легла очень близко к ногам Коваля, в десяти местах распоров мешки с зерном. Золотой ручеек хлынул на бетон.
Сверху президент лучше оценил диспозицию. Ситуация складывалась не слишком привлекательно, но именно так, как он задумал. К площади стекались три улицы, и по всем сейчас спешили бандиты, одетые и не слишком одетые, но почти все с оружием. Возле уха пролетела стрела, за ней еще одна. Оказывается, стреляли метко, но он дважды уклонился, и сам не заметил, как это произошло.
Еще две стрелы. Степняки больше доверяли оружию, проверенному тысячелетиями.
Артур спрыгнул, перекатился под телегой за мгновение до того, как колеса пришли в движение. Один из волов был ранен и, взбесившись от боли, потащил воз за собой.
На него шли цепью. Коваль встретил двух первых торопыг сталью, ударил с оттяжкой, с обеих рук, хотя так делать не полагалось, следовало одну руку оставлять свободной, чтобы прикрыть спину…
Но сошло нормально, вскрыл обоим бандитам плечи до кости. Были бы мечи потяжелее в руках – отхватил бы им руки. Сдвинулся в сторону, уходя от летящей стрелы, ушел во мрак, снова вынырнул, один за другим метнул три ножа в тех, кто еще не вылез из автобуса. Там закричали страшно, лохматый татуированный дядька вырвался из салона с клинком в глазу. Он еще долго не мог умереть, носился, размахивая длинной железякой с крюком на конце, и все расступались у него на пути.
– Бей его, стреляй же!
– Да вот же он, вон он!
– Ах, зараза, прыткий! Аа-а-охх…
Коваль отступал к ближайшей стенке, подняв руки, кинжалы сунул сзади за пояс. Разбойники ободрились, послышались крики «Живьем брать!». Артур свистнул, падая, его тут же засыпало кирпичной крошкой. Варвара выпустила две длинные очереди и снова юркнула в темноту. Артур в три прыжка преодолел пространство от стены до автобуса, перепрыгнул корчащихся раненых, воткнул кинжал в горло водителю и тут же выгнулся назад – в сантиметре от лица просвистело лезвие алебарды. Щупленький китаец разрубил алебардой бампер автобусу, улыбнулся Ковалю и сделал резкий выпад.
– Йие-хха!
– Вяжи его, братцы!
– Там девка, девку держи! Она Крота и Славку завалила!
Артур мог поклясться, что секунду назад в руках у китайца ничего не было. Скорее всего, гаденыш прятал опасную бритву в рукаве. Сзади на Коваля бросились еще двое, пришлось смещаться вниз и вперед, прямо на бритву. С хрустом разошлась на груди куртка, но кольчуга выдержала. Артур мазнул китайца отравленным ногтем по голому плечу, резко втянул голову. Мгновением спустя там, где находилась его голова, просвистел топор. Колющий удар назад, не оглядываясь! Китаец скорчился, вздрагивая, яд быстро делал свое дело.
Варвара в третий раз напомнила о себе. Судя по стонам и молчаливым шлепкам, как минимум пятерых отправила на тот свет. Коваль упал на живот, перекатился под колесами автобуса, с другой стороны вынырнул среди четырех пар ног. Крутанулся колесом, этот трюк ему когда-то особенно нравился. Тяжело драться, когда противник где-то внизу. Всем четверым перерезал сухожилия, убивать не стал. Они еще валились в кучу, разевая рты, не понимая еще, что с ними происходит, а он уже несся дальше, раскручивая смертоносную сталь в обеих руках. Он ни секунды не стоял на месте, но старался оставаться в глухой тени, успел зарезать еще четверых, прежде чем утяжеленный свинцом конец кожаного кнута обвился вокруг ног и повалил его на землю.
Над Ковалем нависли сразу три или четыре хищные рожи, чумазые, лоснящиеся от жира, с бешеными раскосыми глазами.
– Взяли! Одолели беса!
– Ишь какой, от нас не уйдешь… Ой! Ой, больно!
Правую руку прижали к земле, но левой он успел поцарапать двоих. Они повалились сверху, тяжелые, вонючие, и тут…
Наконец заговорил пулемет Луки. Упали двое, еще Двое, остальные догадались, что стреляют сверху, кинулись под защиту домов. Вокруг Артура никого не осталось. Тот, кто ударил кнутом, дрожал в луже крови, смотрел, как побитый пес.
– Там он, наверху, окружай его!
– Факелов тащите, факелов!
Спешило подкрепление. К месту побоища бежали мужики в расстегнутых ватниках на голое тело, поднятые с постелей. Коваль выдохнул, скинул с себя мертвецов, ломанулся по диагонали, через всю площадь, к кричащему команды человеку. Это был лысый коротышка, весь в шрамах, наверное, один из командиров, разбойники слушались его беспрекословно. Возле него ощетинились штыками человек восемь. Другие уже бежали вверх по лестницам, топоча сапогами. Луке осталось недолго отстреливаться.
Коваль метнул в лысого два ножа, но их поймал грудью и щекой степняк-телохранитель, выскочивший неизвестно откуда. Навстречу выстрелили, самодельная пуля пропела совсем близко. Метательные клинки закончились, кидать незнакомый кинжал он не решился, отступать было поздно… и Коваль со всего маху ворвался в плотную группу противника, кружась с возрастающей скоростью.
Он давно не дрался в таком темпе, закололо в висках и в боку. Укол левой, уход вниз, разворот, скользящий удар правой, кому-то перерезана кисть с пистолетом, укол левой, кому-то между ног, уход назад, перекат с обманом, коронная шутка Бердера – противник уже заносит сверху пику, а ты пружинишь левой ногой и подсекаешь его под колени. Еще двое корчатся, еще один целится из обреза, но слишком медлителен, удар правой – снизу вверх удар, сложный, в подбородок…
Задели сзади, но несильно, по затылку, крик Варвары, выстрелы, сразу два ствола разворачиваются, не успею уйти…
Залитая кровью, перекошенная морда лысого, и сразу за ним – счастливая рожа Бубы с алебардой в руках, откуда только он ее взял, и почему он не на крыше с Лукой?
Некогда рассуждать. Вокруг все орут, ползают, добивать после, прыжком – в дверной проем, по лестнице вверх, догнать, догнать! На площадке второго этажа кинулись двое навстречу, у одного «Калашников» с пустым магазином, но с пристегнутым штыком, второй дважды выстрелил из уродливой самоделки и дважды не попал – Артур качнулся влево, а третий патрон у горе-стрелка заклинило. Обманный выпад справа, отвлекаем внимание на кинжал, удар со второй руки наискось, наотмашь, чтобы лицо залило кровью, и – добавить справа, уже до смерти.
Лука спускался навстречу, черный от пороховой копоти, перешагивал через ноги и руки.
– Я пальнул, а сам туточки заховался, ха-ха-ха, а они мимо проскакали, ну чисто – козлы…
Внезапно стало тихо. Никто не стрелял.
– Это вот Леха Бялко! – Варвара держала в кулаке грязные серые патлы сидящего у ее ног долговязого верзилы. Встать он не мог, обе ноги были прострелены в нескольких местах. Средний брат Бялко матерился сквозь зубы, изо всех сил старался не показать слабость перед пленившей его женщиной.
– Гей, люди, вылазьте из нор, все сюда! – горланила Варвара. – Это я вам говорю, атаманша Малиновская, или не признали?! Нет больше шайки Бялко, а если кто уцелел – лучше сами сдавайтесь, не то – долго у меня помирать будете!
Леха здорово походил на младшего брата, такой же внушительный, злобный, но гораздо более хитрый. Артур сразу почувствовал в нем вожака и пожалел, что этот человек никогда не будет на его стороне. Даже с перебитыми ногами, испытывая жуткую боль, он не потерял присутствия духа. Вынул из кармана самокрутку, не торопясь, закурил.
– Дура ты, Варька, – процедил атаман. – Не перешибить тебе нашу породу, пупок порвешь.
– Где Степан? Сволочь, я тебя спрашиваю! – Варвара каблуком заехала раненому Бялко по губе. Такой атаманшу Артур еще не видел. От смешливой, немного заносчивой, но справедливой правительницы мало что осталось.
Волчица. Даже хуже, волчицы наверняка не мучают своих врагов.
– В подвале… – Леха выплюнул зуб. На Варвару он больше не обращал внимания, с усмешкой глядел Артуру в глаза.
Коваль остывал. Заныло сердце, вернулось лихорадочное дыхание. Как всегда после «погружений», не хватало воздуха. Площадь быстро заполнялась народом. Вспыхнули масляные фонари и факелы. Перепуганные, ничего не понимающие, зашуганные жители постепенно приходили в себя. Завидев поверженного атамана, а потом и младшего его брата, связанного, испачканного в собственном дерьме, женщины подняли крик. Теперь каждый норовил пробиться поближе к разбойникам, плюнуть им в лицо или кинуть камнем.
– Ну, ты вообще… – только и вымолвила Варвара, когда Артур шутливо щелкнул ее по носу.
Вскоре взломали подвал и доставили избитого, но вполне целого старшину города. Степан Бялко долго не мог опомниться, озирался и все искал кого-то в прибывающей толпе. Наконец ему в объятия с воплями упала растрепанная женщина; только после встречи с женой старшина пришел в себя. Сквозь общий гам Артуру с трудом удалось услышать очередную плохую новость – воры успели угнать в тайгу дюжину молодых девушек в качестве залога. И в том числе – дочь Степана Бялко.
– Погоню собирайте сами, нам некогда, – отрезала Варвара. – Или за моим Мишаней послать, сам не справишься?
– Справлюсь, глотки им вырву, – пообещал Степан. – Мне бы только ребят из камня вызволить.
Очень быстро оказалось, что в городе есть и смелые бойцы, только раньше они боялись. Зато теперь из щелей выковыривали и волокли на площадь недобитых разбойников. Их немедленно забили ногами, затоптали, почти молча. На волне общего веселья гурьбой отправились к тем самым круглым куполам, которые Артур вечером разглядывал в бинокль. Внутри не нашлось ничего занятного – пустые, сырые, гулкие коробки, проросшие мхами, усеянные пятнами птичьего помета. В полу громадного помещения Артур насчитал четыре замурованных хода вниз. Подростки живо принесли ломы и кирки, хором набросились на самый свежий завал, расковыряли замазку. Не прошло и получаса, как показался кусок железной лестницы, обрывки кабелей и чья-то рука с саперной лопаткой. Парни Степана Бялко, ушедшие исследовать последнюю из трещин, пытались прорваться изнутри. Их вызволили, сонных, одуревших, и принялись качать.
Варвара безуспешно дергала старшину, требовала отправить людей на поиски пленных детишек белого народа. Их долго не могли отыскать, все слишком были заняты возвращением своего добра, награбленного бандитами. Глядя на общее ликование и суету, Коваль даже подумал, не погорячился ли он, спасая этих тупиц.
Насекомые, вспомнил он. Так презрительно называли горожан Хранители меток. И в чем-то, пожалуй, они были правы. В четвертой Чите президент не обнаружил и четверти порядка, который установила у себя Варвара. Недавние побежденные, став победителями, радостно допивали за бандитами самогон, доедали за ними дичь, растаскивали по домам одежду убитых, но хоронить их никто, похоже, не собирался.
– Вот они, белые… – Парни тащили носилки.
– Огня больше, гей! – Варвара распоряжалась в чужом городе, как дома, но ее слушались. Известие о том, что дочка Малиновского с Белым царем России победили младших братьев Бялко, разносилось с бешеной скоростью. Проснулись и выползли на улицу даже те, кто не вылезал на свет божий несколько лет. Взрослые сыновья тащили на себе старух, чтобы те хоть краем глаза поглядели на могучего колдуна, объявившего себя хозяином России.
– Тащи их сюда! Эй, осторожно, не уроните!
Коваль никогда до этого не встречал настоящих альбиносов. Тем более, он не встречал детей альбиносов, находящихся при смерти. Совершенно белые глаза и волосы того цвета, который так любили высмеивать юмористы полтора столетия назад. Два мальчика и девочка, лет по семь, в шерстяных рубахах грубой вязки. Впрочем, точно определить возраст Артур не решился бы. Дети дышали так, словно у всех была тяжелая форма пневмонии. Их заострившиеся лица и тонкие ручки из белого стали почти синего цвета.
– Не жильцы они тута, – с тревогой констатировала Варвара. – В скалах им хорошо. Одно слово – подземный народ. А тута не выживут, если взад не отвезти скорее. Вот гниды эти Бялко!
Круг горожан раздался. Постепенно установилось гробовое молчание. Уральские Качальщики вполне могли начать войну из-за троих плененных детишек, но от этих детей колдовством не пахло. Просто дети, возможно – мутанты, прижившиеся в пещерах. Тем не менее их родителей побаивались.
Если бы Коваль мог предугадать, чем обернется это краткое знакомство…
– Варвара, далеко отсюда то место, где их выкрали?
– Недалече. Только на машине нашей не проедем. Верхом – можно.
– Эй, давай коней сюда, самых быстрых! – Артур выхватил старшину из толпы, словно клещами, ухватил за плечо.
Бялко-старший на радостях был готов отдать весь общественный табун, но вовремя вспомнил, что теперь в его распоряжении почти две сотни жеребцов, принадлежавших разбойникам.
– Или здесь детей оставить, пусть Степан разбирается? – Коваль вспомнил о своих немаловажных делах.
– Нет уж, сами довезем, – уперлась Варвара. – Этим Бялко больше веры нет. Недалече тут.
Пленных братьев-атаманов заперли в подвале, Степан отложил суд на утро. В городке снова рыдали женщины, на сей раз – подруги разбойников. Их уже заковывали в колодки. Детей-альбиносов уложили бережно в корзины, приторочили к седлам коней, Лука повел маленький караван к КПП.
Последнее совещание устроили в кабине Кенвуда. Пригласили туда незадачливого старшину и троих его ближних помощников.
– Бродяга, покажи ему карту.
Мортус аккуратно развернул потрепанный лист.
– Смотри, Бялко, вот здесь и здесь, – Коваль показал участок дороги километров в триста. – Поставишь постоянные посты, вырубишь лес на сто метров в каждую сторону, наладишь постоянный патруль. Устроишь сигнальные костры вдоль путей, через каждые два километра, там же – блиндажи и пулеметные гнезда. Чтобы с обеих сторон к магистрали никто не подошел. Видишь, где значок? Знаешь это место?
– Знакомо… у распадка.
– Точно. Там начинается зона ответственности Большой Читы, там будут люди Варвары.
– И на кой мне все это? – растерялся старшина.
– На все у тебя два месяца. Я приеду на первом паровике. Не справишься – виселица. Все понятно?
Степан Бялко вспомнил площадь, заваленную трупами, и быстро кивнул.
Он был согласен на что угодно, лишь бы этот страшный человек подольше не возвращался.

5
СТАЯ

– Ты слыхал?
– Что такое? – Коваль застыл с куриной ножкой возле рта. Потом тихонько отложил мясо и приоткрыл дверь. – Слышу. Теперь слышу. Что за ерунда? Я думал – ветер шумит.
– То не ветер, – Бродяга нахмурился. – Эй, Лука, кончай жрать, готовь пушку.
– Уже, ваша святость, уже! – Лука засуетился, загремел в задней кабине. – Я тоже, ваша святость, чую – кусок в горло не лезет…
– Мокрые. Много мокрых. Злые. Да. Злые, – забормотал на крыше Буба.
– Что там, Бродяга? – мигом высунула нос из спальника Варвара. – Ах, язви тя, никак – зайцы, гонют кого-то.
– Зайцы? – изумился Коваль, прислушиваясь к нарастающему сухому шелесту. – Это ж каких габаритов у вас тут зайцы?
Он принюхался. Потом скинул сапоги, спрыгнул в траву и ненадолго застыл, прислушиваясь к звукам тайги…
Стая приближалась. Артур узнавал этот звук. Именно так, вызывая дрожь земли, катились когда-то по питерским болотам стаи диких псов. Так, не скрываясь, распространяя вокруг волну ужаса, загоняли жертву голодные степные волки. Опытный Качальщик мог остановить любую дикую ватагу, если только…
Если только хищниками не управлял чужой разум.
Бывший Клинок слышал своими пятками удары лап о мягкую лесную землю, но слышал он еще кое-что. Глубоко в земле, под слоем перегноя, под корнями, там, где начинались плотные глины и камень, что-то происходило. Будто катилась неторопливая волна. Артур некоторое время размышлял, говорить ли Бродяге, но решил, что пока нет смысла. Похоже, никто, кроме него, этой медлительной глубинной пульсации не чувствовал. Она началась часа четыре назад и пока не усиливалась. Артур незаметно постучал по зеркалу, спросил Хувайлида, не его ли летучие приятели прячут здесь свою базу и нет ли поблизости входа, но джинн только фыркнул и произнес загадочную фразу о многовариантности разумного мира.
…Двое суток они провели относительно спокойно. Доставили маленьких заложников к скальной гряде, Варвара по неясным приметам разыскала проход между расколовшихся глыб, детей белых велела выложить из корзин, прямо на еловые лапы, и оставить в глубине пещеры. Артур высказал робкое мнение, что до беспомощных ребят могут добраться звери, или они вообще замерзнут, но Варвара молча подвела его к наклонной влажной стене пещеры и велела приложить ладони. Заберут детишек, успокоила она. А нас уже видели и, слава матушке-заступнице, не прибили…
Глубоко внизу стучали механизмы.
На ночевку Бродяга поставил Кенвуд в удобной позиции, загнал на самую вершину извилистого лесного хребта, чтобы можно было, при необходимости, столкнуть машину в обе стороны. Здесь пролегала полуразложившаяся дорога, мощенная авиационными плитами, точнее – пока еще угадывалась среди зарослей папоротника и пушистых елей. В свое время тракт качественно забетонировали, но, похоже, он вел в никуда. Трижды путники наталкивались на узкие повороты к бетонным блиндажам, к широким дворам, обнесенным каменными стенами. Над открытыми дворами угадывались обрывки маскировочных сетей, там можно было спрятать и машину, и лошадей и занять, в случае чего, круговую оборону, но Бродяга наотрез отказался ночевать в «склепах». Заявил, что в сырой цемент еще успеет.
Полное отсутствие мирного жилья наводило Коваля на мысли о подземных военных объектах, однако обследовать примыкающие тропы было некогда. Благодаря остаткам авиационных плит грузовик кое-как двигался. Кони уставали, но послушно тянули с одной пологой вершины на другую.
Так и пришлось заночевать на открытом месте…
Тайга здесь сильно отличалась от того мирного, набитого зверьем леса, что окружал изобильные деревни Хранителей на Урале. Не похожа она была и на ту, которая окружала городок Читу. Изменения начались не сразу, как только они перевалили железнодорожную ветку, а немного позднее, после первого вросшего в почву блиндажа. Внешне все, как в обычном лесу, горожанину везде показалось бы одинаково сыро и одиноко, но любой мальчишка из породы детей Красной луны сразу засек бы разницу.
Чем дальше они уходили на юго-запад, чем круче сменялись подъемы и впадины, тем все более пустым и звонким становился лес. И не просто пустым. Коваль вдыхал воздух, пробовал землю на вкус, растирал в ладонях травы. Радиация давно растворилась. Химическое заражение тоже миновало эти мрачные буреломы. Однако все реже звенели голоса птиц, все реже колотили дятлы, и все реже попадались норки вдоль подмытых берегов ручьев.
И все отчетливее гремели подземные жернова.
Вниз, слева и справа от бетонки, плавным косогором спускались алые ягодные склоны, на них неровными рядами росли вековые корявые сосны, но ни одна из них не вытянулась прямо, как положено сосне. Искореженные мутацией стволы изгибались, скручивались самым диким образом, даже ныряли под землю, чтобы вынырнуть снова и задрать к небу чахлые кроны.
Пахло сыростью, перебродившими лесными ягодами, и едва заметно тянуло дымком, откуда-то с юга.
Между взрослыми деревьями притулились молоденькие елочки, укрытые копной неестественно длинных, почти черных изогнутых иголок, а поверх иголок укутанные плевками белесой паутины. Здесь росли грибы, похожие на сыроежки, с огненными и рубиновыми шляпками по полметра в диаметре. Грибы бахромой подметали землю: не то что кушать их, даже стоять рядом не хотелось, от невидимых мелких спор свербило в носу. Грозди рыжих ягод пахли резко, слишком назойливо, чтобы их захотелось попробовать. Антип заявил, что это очень хорошо, пусть растут, потому что в ядовитый ягодник ни один крупный зверь не ходит, стороной берегутся.
Угрюмые, неприветливые пустоши и необъяснимое, волнообразное шевеление почвы под ногами, даже не почвы, а глубинных слоев, точно титаны, закованные в цепи в дебрях пещер, неспешно растирали камни в песок.
Косые лучи солнца били сквозь кроны матерых елей, пронизывали громаду тайги. Ветерок трепал колючие кудри и пел в кронах свою вечную песню одиночества. Изобильные ягодные поля спускались рыжим одеялом по обе стороны извилистого хребта, а позади проехавшей машины примятые кустики уже распрямились, скрывая проделанные ночью колеи.
Лошади почти не спали, нервничали, даже не полакомились зерном, щедро засыпанным в мешки. Старец не позволил распрягать; кабины и платформу закидали ветками, замаскировали, насколько это было возможно. Антипа старец услал на дерево, тот в темноте шустро взобрался по стволу ближайшей сосны. Ночью его сменил Лука. Артур слышал, как они перекликались, подражая птицам. Что ни говори, эти двое были всецело преданы Бродяге и дело знали туго.
Артуру досталось ночевать на переднем сиденье, он спал чутко, организм быстро возвращался к тому вечно тревожному, готовому к драке состоянию, которое не покидало его в молодости, в бытность учеником у Качальщиков. Он снова становился Клинком, лучшим учеником Хранителя силы Бердера, готовым ночевать в сугробе, сутками выслеживать врага в студеной воде ручья и сосать молоко у дикой лосихи.
Раз пять за ночь Артур приподнимался, слушая тайгу. Однажды низом, обогнув машину крюком, прошли несколько крупных копытных. Другой раз на крышу кабины стрелка опустилась сова. Потом Буба зашевелился и бегал в кустики. Под утро, метрах в двухстах от капота, что-то низкое, шустрое быстро перевалило через хребет и устремилось в сырую низину. Лошади всхрапнули, но как следует испугаться не успели.
Несколько раз Артуру казалось, что он слышит короткий далекий посвист. Тогда и сонное дыхание Варвары прерывалось, ее организм словно выжидал и решал – пробудиться окончательно или можно опять расслабиться. Полностью она никогда не расслаблялась, это Коваль уже понял, поскольку сам болел аналогичной болезнью. Молодая женщина, принявшая на себя командование целым городом, во враждебном окружении таежных племен, на самой границе двух империй, разучилась отдыхать…
Заботило президента то, что их маленький караван двигался слишком медленно, недопустимо медленно! Разумной частью своего естества Артур понимал, что без Бродяги и Варвары, без пулеметов и сменных лошадей до Петербурга он не доберется. С другой стороны – именно мортус и являлся целью путешествия, только он, по мнению джинна, и мог остановить нашествие халифата на русские земли. Поэтому приходилось терпеть размеренную поступь тяжеловесов. Артуру оставалось лишь гадать, дождутся ли его в Петербурге или выберут нового президента, а может, войну к тому времени завершат и собственные дети его позабудут…
– Крупная стая, – шмыгнул носом Антип. – Ране-то таких крупных не видали, да, ваша святость?
Коваль опустился на теплый мох, приложил ухо к земле. В неровной, рассыпчатой дрожи он угадывал уже отдельные дробные удары. Приближались некрупные животные, меньше волка, гораздо легче лося и кабана, но при этом явные хищники. Стая преследовала не грузовик Бродяги, она постоянно смещалась то влево, то вправо, следом за мечущейся жертвой. По идее, с людьми они не должны были встретиться, стае полагалось пронестись гораздо ниже по склону.
– Гонят зверя, – подтвердил Артур.
– Чуешь, Кузнец, да? – шепелявил Бродяга, пристраиваясь рядом, на широком капоте. – Вроде и нет ничего, а зябко, да? Завсегда тут зябко, и охотнички за чугунку ходить, я слыхивал, не любят…
– Зайцы, они и есть – зайцы, – туманно повторила Варвара, быстро, не глядя, натягивая портупею. – Уж, как ни молилась, видать – судьбина у нас такая глупая, бог не уберег.
– Да брось ты о боге, – сплюнул Бродяга. – Кажись, не про нашу душу стрекочут. Кажись, ловют кого… Можа, и пронесет. Лука, огонек готов?
– Как есть, ваша святость!
Зашипели горелки. Лука откинул бронированные створки на задней кабине, выставил наружу стволы огнемета. Его напарник ловко спустился с дерева, перебирая по коре босыми загрубевшими пятками, как африканский сборщик кокосов, подхватил мешок с чем-то тяжелым, закинул лямки за спину и снова побежал вверх по стволу.
– Вы по зайцам из огнемета собираетесь? – вежливо спросил Артур, не вполне понимая, как предложить свои силы в этой кутерьме.
Он уже отчетливо слышал стаю ногами, не меньше сотни особей, и угадал вдруг, чем отличается дробный перестук их невидимых пока конечностей от охотничьей поступи волков.
Эти скакали.
– Слышь, ты бы не вылезал, – добродушно посоветовала Варвара. – Это те не кроли, такой погани ты еще не видал!
Она выбралась из кабины и, волоча за собой пулемет, полезла на крышу, к Бубе.
– Злые. Мокрые. Злые. Плохие, – исступленно твердил боязливый дикарь. Коваль слышал, как его уставшее сердечко отбивает почти двести ударов в минуту.
– А ты вообще заткнись, вонючка синяя, не то – скину вниз, – добродушно посоветовала Варвара.
– Кажись, задрали кого-то, как пить дать, только вот не пойму, кого. Не кабарга, это точно… – Бродяга потер щетину и, прикрыв глаза ладонью, стал разглядывать русло ручья, черной змейкой нырявшее под холмом. – Эй, Антипушка, забери этого болотника, чтоб не мешался, и коников обсыпьте.
Антип, чуть ли не вниз головой, сверзился с сосны, развязал свой мешок и принялся обсыпать незащищенные ноги коней мелкой желтоватой пудрой, по запаху похожей на цветочный сбор. Обрадованная Варвара столкнула Бубу ему в помощь. Коваль сразу вспомнил, как питерские караванщики укрывали железными кольчугами лошадей во время нападений летучих змей. Он намеревался возразить Варваре, что видал погань и пострашнее, чем стая ушастых грызунов, но тут среди кочек и елок показался тот, за кем шла погоня, и… президент застыл с открытым ртом.
Это был кентавр.

6
КИТОВРАС

– Мать твою так… – протянул Лука, от неожиданности выпустил рукоять огнемета и тут же получил задравшимся прикладом в подбородок. Антип влез на крышу грузовика, чтобы лучше видеть. Варвара отложила пулемет и встала на капоте на колени, прижав к глазам бинокль.
Не просто кентавр, а скорее – кентавренок, с некоторым умилением определил про себя Артур, хотя умиление быстро сменилось совсем другими чувствами.
Этот кентавр сильно отличался от своих рисованных мультипликационных собратьев, которых Артур помнил по детским фильмам. Тощие жеребячьи ноги еле его держали, на бабках сочились кровавые мозоли, в неровной бурой шерсти застряли колючки. Каурая масть на спине лошади плавно переходила в темно-шоколадный загар на спине человека, истекающие потом лопатки работали, как поршни, длинные руки при беге едва не доставали земли. Кожа на узкой, цыплячьей груди подростка вздымалась и опадала, натягиваясь на ребрах. Ребер у него было явно больше, чем у человека. На мокрых боках, на животе и плечах клочьями росла светло-коричневая, почти шоколадная шерсть. Когда беглец достиг подножия холма, стало очевидно, что это не шерсть растет клочьями, а ее кто-то совсем недавно активно выдергивал. Наверное, хищники уже неоднократно настигали раненого беглеца, бросались на него скопом, но он находил силы, сбрасывал их и устремлялся дальше. Кентавр дышал со свистом и хрипом, и там, где он пробегал, на мокрый мох осыпался кровавый пот.
Его хотелось спасти.
Его мучительно хотелось спасти от погони.
Не жилец, определил Артур, хотя до этого никогда не имел дела со столь странным творением эволюции. Впрочем, сказал он себе, если Хранители равновесия вывели из ящериц драконов, то что мешало им вывести полкана?
Что-то блеснуло на мгновение, резануло Артура по глазам: ему показалось вдруг, что на груди человека-лошади вспыхнул пристальный угольно-черный глаз. Наваждение продолжалось секунду, не больше, но для Коваля что-то изменилось.
Его позвали. Иначе не скажешь.
Спасти. Приголубить. Защитить от уродов.
Умереть вместо него…
Человека позвало что-то далекое, невыносимо прекрасное, жгучее до одури. Артур потряс головой, потом еще раз. Кентавр споткнулся, захрипел, копыта его провалились в грязь. Артур за рыжими гроздьями ягодных кустов не видел его целиком. Было там что-то, кроме грязной задубевшей кожи, или нет?
– Варька, слыхала когда о таком? – встрепенулся Бродяга.
– Да не вроде… Чо-то мужики болтали, мол, еще по снегу следы встречали, и не кобыла, и не лось, а ширше раза в три. Тока не тут это, а за перевалом, южнее.
– Ишь, болезный, припадает!
– Ни хрена себе болезный, да за ним на коне не угонишься.
Кентавр как раз поравнялся с грузовиком, но он бежал гораздо ниже по склону. Ему приходилось перепрыгивать через обломки пней и корни, вилять среди канав. Несколько раз он оступился, а однажды упал, перевернувшись через голову. В этот момент стала видна свалявшаяся, мокрая от пота и крови шерсть на животе и несколько глубоких царапин, нанесенных когтями.
Защитить. Спасти. Спрятать.
Не допустить его гибели.
– У него два сердца, – прошептал Коваль.
– Откель те ведомо? – удивилась Варвара.
– Слышу, – пояснил президент. – Два сердца и легкие литров на пятнадцать, оттого и выносливый. Он так бежать может дня три, лучше любой лошади…
И тут, как бы в опровержение этих слов, кентавр снова упал, но на сей раз он угодил в серьезную природную западню. В низине, под перевернутыми пнями, подле таежного ручья образовались топкие прогалины, заросшие густой осокой. Кентавр сделал большой прыжок, но не рассчитал сил. Он утопил передние ноги, не удержал равновесия, ударился боком о трухлявый пень и провалился почти по горло. Раздалось противное чавканье, треск болотных газов и жалобный крик.
И вместе с криком – страх. Но не бессмысленный ужас глупой косули, а страх разумного существа, сознающего свою близкую гибель. У Артура сжалось сердце. На короткий миг президент даже приложил руку к груди, недоумевая. Что-что, а мотор еще никогда его не подводил, да и вообще, тьфу-тьфу, все хвори остались там, в прежнем, болезненном мире, мире ангин и аспиринов.
– Он зовет на помощь! – Коваль соскочил с капота. – Вы слышите? Ему надо помочь.
– Кто зовет? – округлила глаза Варвара. – То нечистая тебя манит!
У бывшего тренированного Клинка словно кто-то разом выключил все защитные механизмы. Он пошел на зов, будто его поманила волшебная дудка. Пошел с одной мыслью, что мальчишку надо спасти. Зачем спасти, на кой ляд этот вонючий мутант сдался – эти вопросы Коваля не волновали.
Его волновало одно – не позволить зайцам, или кто они там, сожрать это нелепое чудо-юдо.
Кентавр выбросил вперед неестественно длинные жилистые руки с очень широкими ладонями, ухватился за корягу, подтянулся, но коряга треснула, и бедолага еще глубже увяз в болотной жиже. Он запаниковал, забился, не чувствуя копытами дна, и потому не смог трезво оценить ситуацию. На самом деле, ему стоило подать влево, отдохнуть, полежать в плотной грязи и с новыми силами, помаленьку, выбираться на сухое место.
Артур же оценил ситуацию в мгновение ока, свистнул Бубе и рванул вниз, через ягодную рыжую россыпь. Следовало отсечь стаю, оттянуть на себя, пока они не успели окружить болотце.
– Стой, погодь! – наперебой заорали сверху Варвара и старец. – Какая ему помощь? Нечисть – она и есть нечисть, не ходи к нему!
– Кузнец, налево погляди, ты чо! – умолял Антип. – Зайцы, зайцы же!
Но Артур уже скользил вниз, обдирая кожу с ладоней, цепляясь за ветви чахлых черных елочек. Он не мог объяснить Бродяге, почему так поступает. Старцу были подвластны хвори человеческие, но чудовище с лошадиным телом он воспринимал как уродца с пожарища или как безмозглую лосиху. У Артура не было времени объяснять, что перед ними не просто разумное существо, но, кроме того, это существо обладает чем-то невероятно важным, чем-то таким, что им еще может очень и очень понадобиться, вероятно даже – чем-то таким, чего нет больше ни у кого, и упустить эту возможность никак нельзя. Во всяком случае, именно так до него дошла информация, сжатая в единственном горестном вопле. Кентавр не желал умирать потому, что его смерть несла очень большие проблемы.
Для тех, кто оставался в живых.
Коваль делал огромные скачки через канавы, заполненные водой, слышал, как за ним, нагоняя, бесшумной тенью, несется Буба, а еще дальше, проклиная все на свете, грузно топает Варвара с ручным пулеметом на плече…
Кентавр повернул голову и встретился с президентом глазами. Человек остановился, перебирая ногами, размахивая руками. Человека на мгновение словно пригвоздило к невидимому столбу. В следующий миг Артур справился с наваждением, но внутри его словно выстирали и выжали.
Удивительный зверь не подчинялся воле Клинка, он был намного умнее любого пса или дракона, хотя мыслил совсем иначе. Он был юн, несмотря на солидные размеры, почти ребенок, по меркам тех, кто его родил. А его, несомненно, родила мать, а не вырастили в пробирке и не сотворили из мертвого камня. Его узкое, вытянутое вперед личико, с полными, обезьяньими губами, меньше всего напоминало о лошади, глаза располагались слишком близко к носу, глядели затравленно, на пределе чувств и сил, а на груди, на широкой цепи болтался заляпанный в грязи амулет.
Черная молния.
Капля смолы.
А спустя миг – уже похоже на кипящий глаз, именно этот таинственный предмет привораживал Артура.
Кентавр сделал еще одну попытку освободиться, взбрыкнул задними ногами, запустил когтистые, совершенно не человеческие лапы в мягкий, осыпающийся дерн… но лишь проделал в земле восемь глубоких борозд. Он все глубже зарывался в густую черную жижу.
– Что там, что там? Злые, плохие! – бормотал Буба и дергал Артура за рукав. – Убили много людей Грязи! Страшные. Зубы. Злые.
– Не бойся, я тебя не обижу, – увещевал Коваль, пробираясь поближе к застрявшему беглецу. Совсем близко он подойти не решался – обманчиво сухая прогалина легко поглотила бы человека. То самое чувство, что охватило его подле грузовика, чувство, толкнувшее его на помощь диковинному лесному обитателю, на минуту пропало, уступив место страху. Артур очень быстро понял две вещи – что его использовали, чуть было не заманили в трясину, и что половина крови на груди, боках и лапах кентавра принадлежала не ему. Этот мальчишка-полуконь забил немало врагов, прежде чем они взяли его в оборот.
Его следовало спасти любой ценой…
Артур замер на краю болота. Стая валила кусты уже совсем близко. Кентавр зашипел, обнажая розовые десны, и поднял руку, как бы готовясь к обороне. Такие острые зубы Артур однажды видел у щуки, выловленной на границе Вечного пожарища, а руки мальчика он вполне справедливо издалека окрестил лапами. Четыре пальца, разделенные перепонками, и на конце каждого втягивался и вылезал коготь длиной в два дюйма. Как у белого тигра Лапочки, только намного страшнее. Потому что альбинос Лапочка, при всех его коварных повадках, слушался человека, а этот чумазый уродец считал себя гораздо выше и лучше человека.
Это был какой-то неправильный кентавр. Про таких не писали в греческих мифах и не рисовали приятные картинки. Очень скоро Артур заметил еще несколько мелких деталей. Полуконь взбрыкнул задними ногами, на минуту освободив круп от грязи. Он носил желтый пояс, украшенный драгоценными камнями, но пояс так извалялся, что мудрено его было заметить. На пятках, повыше копыт, у него тоже торчали внушительные изогнутые когти, левую заднюю ногу кто-то несколько раз прокусил, сухожилие порвалось, и вдобавок зияла открытая рана в правом боку.
«Не жилец… Если срочно не забинтовать – кончится».
– Кузнец, назад давай! Вот оглашенный, язви тя…
В следующий миг Артур вошел в контакт со стаей.
Зайцы плыли, как неугомонная, стрекочущая волна. Издалека казалось, что пролился мешок жидкого цементного раствора, над которым взлетают частые серые капли. Но чем ближе придвигалось ползучее облако, тем яснее Артур различал, что это вовсе не капли, а застывшие в прыжке щетинистые твари, с короткими ушами и торчащими вперед кошмарными клыками. Некоторые самцы достигали от носа до кончика хвоста не меньше метра, они передвигались, как австралийские кенгуру, крупными прыжками, не прекращая воинственно стрекотать.
Они вскакивали на поваленные стволы деревьев, легко преодолевали извилистые притоки ручья, одним скачком взбирались на трехметровые, вывернутые из земли корневища деревьев. Их вытянутые влажные ноздри раздувались и вздрагивали, когда на пути попадались пятна крови, их когтистые лапы сдирали кору, верхний слой почвы, превращали в рвань мелкие кустарники и болотную траву.
Там, где прокатилась стая, земля выглядела так, словно ее топтал слон. Ковалю пришло на ум сравнение с саранчой. Не все зайцы выглядели столь устрашающе, как несколько первых шеренг, но даже те, кто поспевал сзади, невероятно далеко ушли от своих трусливых, трогательно-беззащитных собратьев. У этих питомцев Желтых болот в искалеченных мозгах трепыхалось одно – жажда крови.
Они настигли добычу, которой хватило бы на всех, но добыча подло ускользнула.
Коваль прикрыл глаза, старательно отрешаясь от ближних звуков, молитв Луки, матерщины Антипа, дыхания испуганных коней, оглушительного стрекотания, заполонившего лес. Он слушал их внутренность.
Стая оказалась вполне управляемой, нисколько не опаснее питерских лысых псов. Те обладали изрядными способностями к гипнозу и способны были акульим кружением усыпить жертву, здешние же зубастики до такого не доросли. Артур прочитал их голод, их стайную радость и их обиду. Со вчерашнего дня они зарылись в неглубокие норы, очень далеко отсюда, на границе зеленой и серой земли…
Коваль напрягся, но так и не смог почерпнуть точных географических сведений в бездарных мозгах мутантов. Однако он уловил, как выглядела эта самая граница. Как зеленая земля. Зайцы переваривали кабаргу, загнанную накануне, когда случилось нечто странное. Земля содрогнулась, снизу поднялась вода, изгоняя их из нор, а затем в лапы стае угодило это ловкое, изворотливое мясо. Мясо тоже прискакало откуда-то снизу и пыталось туда же, вниз, сбежать, но не успело.
Вкусное, горячее, изворотливое мясо!
Артур расставил ноги пошире, вдохнул и задержал воздух, фиксируясь на вожаке стаи. Вожака, громадного, седого, одноухого, перекосило в прыжке. Он поскользнулся, проехался мордой по грязи, по ягодным кустам, затем замер, ощерился и мелкими прыжками стал приближаться к человеку.
– Мамочки, – произнесла где-то неподалеку Варвара, поднимая пулемет.
– Варя, не стреляй.
– Порвут же нас…
– Не порвут. Махни всем, чтоб не стреляли. Буба, ты тоже… Не трясись, мать твою!
Коваль смотрел в одну точку – на амулет, прилипший к впалой груди кентавра. Чем-то этот амулет его притягивал. Затейливая игрушка из белого металла, по форме похожая на древнеславянские свастики, а в центре и по краям – удивительно блестящие, черные камни. Амулет или что-то другое, гораздо более важное?
Игрушка не просто висела на цепи, оказалось, что одна цепь обвивалась вокруг шеи, а вторая тянулась снизу, крепясь вокруг передних ног. Благодаря такой металлической упряжи странный амулет оставался жестко зафиксированным на груди мальчишки.
Кентавр все еще делал попытки выбраться. Он то проваливался по горло, то с хрипами выбирался на воздух, по самый круп, и тогда черные камни амулета сверкали на заляпанной грязью тощей груди.
Свастику грязь не затронула. Черный выпуклый камень походил на грозное око, словно рассматривающее Коваля изнутри.
– Варька, бок не подставляй! – кашляя, горланил Бродяга.
– Кузнец, ложись, ща я их отгоню! – рычала Варвара, поудобнее упирая в живот приклад пулемета. Она уже почти спустилась до самого болота, патронные ленты волочились за ней по кустам.
– Я вам сказал – ни одного выстрела! – оборвал атаманшу президент. – Палить начнешь, распугаешь! А я их всех непуганых соберу…
Вожак стаи затормозил, загребая конечностями, силясь удержать равновесие, метрах в десяти от болотца. Отвести взгляда от человека он уже не мог, он мог только ползти на зов. Артур заставил его ползти на брюхе.
– Ну, иди, иди сюда, пушистик…
За вожаком стали прижиматься животами к земле и другие матерые самцы. В последних рядах боевой запал еще не растаял, там визжала и похрюкивала молодая поросль. Они сбились в плотную кучу, лезли на передних, давили и кусали друг друга…
– Мамочки святы! – ахнула Варвара, наблюдая, как серые убийцы укладываются в покорные шеренги и по-пластунски приближаются к босому бородатому человеку, безмятежно стоящему в луже.
– Варя, не дергайся, – негромко приказал Коваль.
Кентавр тоже замер в своей трясине, он не делал больше попыток вырваться, только крупно дрожал всем телом. Кровь из раны на боку лилась все сильнее, мальчишка угасал.
– Ну, валитесь же, сладенькие мои… – шептал Клинок. – Ложитесь спатеньки, ножки у нас устали, глазки устали, ушастики мои, спать хочется нам, я вас отведу туда, где тепло и сухо…
Стая улеглась. Они собирались обложить болотце и терпеливо ждать, пока жертва сдохнет или ослабнет от ран. Очевидно, так выглядела их обычная хитрая заячья тактика. Зайцы успели окружить болото, но теперь, повинуясь приказу Клинка, робко ползли за ним.
Артур начал отступать. Мелкими шагами, спиной вперед, он двигался наверх, к дороге, туда, где его ждал огнемет Луки. Руки дрожали, по спине ручьями лился пот; Артур с горечью признавал, что иметь дело с одичавшими собаками намного проще: лысых псов он играючи заставил бы спрыгнуть с обрыва.
Сегодня Клинок нуждался в помощниках.
– Буба, под ногами не путайся, – процедил Артур. – Варвара, когда на дорогу выгребем, режьте их ножами, не раньше! Но не стрелять!
Избитая, покрытая шрамами морда вожака придвинулась почти вплотную. Коваль изумленно рассматривал восемь клыков в разинутой пасти. Четыре верхних, под раздвоенной губой, загибались, как у дикого кабана. С черного языка свисала слюна, а когтям на передних лапах мог позавидовать бурый медведь. Коваль очень сильно усомнился, зайцы ли перед ним. Вполне вероятно, мутация сыграла злую шутку, соединив в один два несоединимых вида…
Они хрипели и толкались, они обгоняли вожака, охватывая Артура злобным стрекочущим, вонючим полукольцом.
На гребне, ступив босыми пятками на разломанную бетонку, высокий седой человек помедлил. Он дождался, пока несколько десятков хищников выползут на ровное место, пока они окружат его, как плотный серый шарф.
Синекожий дикарь Буба, отступавший на шаг раньше президента, с ворчанием запрыгнул на платформу, на четвереньках добрался до кабины и появился оттуда уже с остро заточенным топором на длинной рукоятке. Старец тоже ловко взобрался на подножку, кряхтя, извлек из-под сиденья кинжал.
– Эх, Кузнец, ну ты учудил, елки-палки! Не к лицу мне кровушкой-то руки обагрять, но нечисть порубать – святое дело, святое. Ай, взаправду Качальщик учудил…
Лука положил палец на спусковой крючок.
– Ваша святость, вы побереглись бы,  а?
– Обо мне, отрок, не беспокойся, – старец засеменил к Варваре. Украшенный камнями грузинский кинжал в его дряблых руках казался двуручным мечом.
– Как резать-то? – шепотом осведомилась Варвара.
– Горло режь, в один удар, – краем рта ответил Коваль. – Чтобы крику меньше было… Ай, спатеньки, ушастики мои, спим, спим, сладко спим…
– Лука, тех, что слева, – тихонько приказала Варвара. Сама она двигалась за зайцами по пятам, взвалив «Дегтярева» на плечо.
Когда до задних колес платформы осталось не больше десятка метров, Артур приказал серому вожаку замереть. Тот послушался, но его сородичи из задних рядов напирали, и свободный пятачок между человеком и стаей угрожающе уменьшался.
– Давайте! – едва не теряя сознание, выдохнул Артур.
Резали с удовольствием. Первых трех зверюг Варвара полосовала с заметным опасением, стараясь не заходить к ним сзади, оберегаясь от смертельно опасных ударов задних лап. Бродяга же никого не боялся. Он хоть и не умел так заговаривать лесных тварей, как Качальщики, сразу поверил в ловкость Кузнеца. Спустя минуту его светлая нательная рубаха и кожаные штаны стали красными от крови.
Артур, сцепив зубы, держал стаю. С каждой секундой силы таяли, но и сильных зайцев становилось все меньше. Буба миндальничал с кровными врагами людей Грязи меньше всех. Счастливо скалясь, он пробивал им головы топором, хихикал и обеими ногами прыгал по тушкам врагов.
– Все, не могу больше… – признался Артур, запрокидывая голову. В носу, видимо, порвался сосуд.
– Лука, пулемет! – Бродяга шустро запрыгал к платформе.
Варвара вскинула на плечо «Дегтярева», уперлась спиной в ствол сосны. Луку два раза упрашивать не пришлось. Два пулемета закашляли в унисон, оглашая тайгу железным смехом. У Коваля не нашлось сил взобраться на ступеньку кабины, он так и остался сидеть на бетоне, прислонившись спиной к колесу. Зайцам, впрочем, было не до него.
Штук сорок проснувшихся, уцелевших в задних рядах стаи, погибли в первые секунды. Под ударами крупного калибра их подкидывало в воздух, отчего возникало дикое ощущение, будто клыкастые прыгуны умеют летать. Теряя лапы, уши и головы, распластанные в воздухе тушки шлепались на дорогу и замирали. Некоторые еще продолжали дергаться, огрызаясь, ползли в лес, но за ними, с тесаками, метнулись Антип и Буба.
Стая рассеялась.
– А ну, хватит! – звонко захлопал в ладоши Бродяга. – Хватит уж, патроны пожалейте!
Старец с кряхтеньем опустился подле Артура, протянул кусок сухой тряпки.
– На-кось, нос у тя кровит! Вот как, значит, Качальщики тя навострили, а? То-то я гляжу, в Чите ни одной бешеной псины не боялся, а?
Из канавы, жалобно поскуливая, подтягиваясь передними лапами, выбралась поджарая зайчиха. Задняя часть ее туловища безвольно волочилась по сырой земле. Подскочил Буба со счастливой ухмылкой и перерезал зайчихе горло. Чувствовалось, что будущему губернатору Забайкалья очень нравится его работа и очень нравится тяжелый охотничий нож, подаренный Бродягой.
– А чего их бояться? – Коваль усилием воли остановил кровь. – Пошли, надо этого чудика выловить, утонет ведь!
Но сразу встать не смог, молоты бились в висках, перед глазами взрывались звезды. Из-под горки, черная от копоти, азартно оскалясь, возвращалась Варвара. В одной руке – кавалерийская сабля, в другой – сразу четыре отрезанные заячьи головы.
– Больше четырех дюжин покрошили, ага, – хохотнула атаманша. – Ща ишо подранков добьем. Тварюги такие, в прошлом годе восемь телок у нас задрали!
– На кой д ты с ними сцепился? – негромко спросил старец. – Вишь, как корежит тя, аль подохнуть хотел?
– У него… медальон, – Артур сплюнул розовым. Со второго раза получилось встать.
– Медальон… – насмешливо протянул Бродяга. – Ты сам-то понял, что полкан этот чуть тебя в трясину не зазвал?
– Так не зазвал же…
Антип и Лука с благоговейным ужасом, отступив на пару шагов, разглядывали всесильного Белого царя. Буба с явным удовольствием сдирал шкуру с живого еще хищника.
– До тебя никто против заячьей стаи не выходил, – сказала Варвара. – Все трофеи теперь твои.
– Мне трофеи ни к чему.
– Надо продать шкуры, – заявила вдруг Варвара. – Бродяга, за такие шкуры Повар полно семян отсыпет!
– А и то верно, – оживился старец. – Умная ты, Варварушка… Антип, Лука, снимайте шкуры! Повару на онгоны пойдут. Эй, Буба, прихвати веревку. Не понимаешь? Вот это длинное, висит, – это веревка.
– Какому еще повару? – спросил Коваль, но старец не ответил, уже двинулся под горку. Мрачно семенил впереди, ловко уворачиваясь от комков липкой паутины, перешагивая через дрожащие тушки недобитых зайцев.
– Ну, что с ним?
Люди собрались на краю болотца, издалека рассматривали обессилевшее чудо-юдо. Кентавр ослаб, завалился на бок и, скорее всего, потерял сознание. Медальон сверкал на его груди, как новенький, зато на заплаканной физиономии и лапах налипли пуды комковатой грязи.
– Ну, кто за ним полезет? – обернулся Бродяга.
– Еще лягнет, зараза! – боязливо отозвалась Варвара. – Слышь, Кузнец, да на кой он тебе сдался?
– А медальончик действительно интересный, – рассмеялся вдруг старец. – Да уж, царь ты или кто, но с тобой точно не соскучишься.
– Ты это к чему?
– Да к тому, что такие вот побрякушки только на Качальщиков и действуют. Якобы колдунам через побрякушки запретные входы в Изнанку открываются. Всякое болтают, но ты ведь у нас – Фома неверующий, все за науку ратуешь. А я тут, грешным делом, смешную историю припомнил, м-да уж… Забывать такое стал, почти два века минуло. Раз гадала мне клушка одна, слышь… – Бродяга словно позабыл, что совсем недавно призывал всех спешить. Он отыскал себе пенек посуше и, пока все вокруг работали, свежевали зайцев, заряжали пулеметы, выпрягали лошадей, предался воспоминаниям. – Так вот, гадала мне, гадала…
– Буба, пришла твоя очередь отличиться, – ласково поманил президент будущего губернатора края. – Ты его только зацепи, а лошадки вытащат.
– И то верно, – обрадовалась Варвара. – Кому еще в болото лезть, как не этой мокрице?
– …Мол, как вынешь из дерьма говорящую лошадь, так тебе и откроется… Ха-ха, Кузнец, а ведь это и есть говорящая лошадь-то, – невесело хохотнул Бродяга. – Только вот, убей бог, не упомню, чего мне дальше цыганочка та глупая нагадала. Полтора века прошло…
Буба поупирался немного для вида, но потом зажал веревку в зубы и ухнул в грязь. Кентавр не сопротивлялся, позволил продеть под брюхом петлю. Буба вылез из болота черный, облепленный пиявками, и сообщил, что здешняя грязь совсем не такая вкусная, как в болоте Матери.
Антип выпряг двух коней. Общими усилиями сдвинули кентавра с места. На суше он оказался еще крупнее, чем выглядел издалека.
– Ноги держите! Антип, а ну навались, задние копыта вяжите!
– Да на кой он нам, ваша святость?
– Вот и я думаю – на кой он нам? – Варвара откинула со взмокшего лба волосы, с трудом перевела дыхание и нехорошо посмотрела на Коваля. – Слышь, Кузнец, это ведь ты придумал, что его спасать надобно? Вот теперича как его отсюда вынать?
Кентавр часто вздыхал, на его изодранный бок в три слоя садились комары.
– Вынуть-то не труды… – Бродяга обошел лежащего гиганта, с трудом вытаскивая ноги из хлюпающей грязи. – Вынуть-то не труды, Варенька. Тут беда другая… Н-да, услужил ты нам, Кузнец. Однако ж все что ни делается, как говорится… Хоть ведаешь, кого к зеркалу повезем? Ведь это удача, да, Варвара, что мы со шкурками? Это китоврас.
– Китоврас? – Артур покатал слово на языке. Чем-то знакомым отдавало, надежно забытым, исконным, земляным. – Это вроде как сказочный персонаж?
– Сам ты – персонаж, – Бродяга осторожно потянулся к медальону, но взять в руки свастику не отважился. Кентавр внезапно дернулся, скинул Антипа и едва не зашиб связанными ногами Бубу. Зрачки его закатились, мутные голубые бельма вращались в глазницах, с разбитых губ доносились нечленораздельные звуки.
К счастью, Варвара надежно перетянула передние когтистые лапы.
– Я же не зря цыганочку-то вспомнил, – покачал головой Бродяга. Артуру вдруг показалось, что тот еще больше сморщился и на глазах усох. – Не зря, н-да… Что с ентой чудой дальше будет, мне неведомо, да только уж больно все в один клубочек вяжется. Китоврас-то, по языческим ишо сказаниям, штука известная. А крест на грудях… Для этакой штуки зеркало надобно. Я как чуял, что придется с маршрута слазить. Ребята, грузим это дело на машину, втянем как-нибудь. Лука, попоной прикроешь, ранки мы ему присыпем. Варварушка, свернем на большак и налево. Не направо, слышь?
– Куды это? – поразился Антип. – Хозяин, к югу-то, тогось… Охотнички вроде нанос встретили. А как на прииск, не ровён час, выскочим?
– К Повару Хо поедем, к китайцу, – твердо заявила Варвара. – Шкуры на семена сменяем, помоемся… – Она бросила на Коваля темный загадочный взгляд.
– Теперь ничего не поделаешь, – согласился мортус. – Только у Повара большое зеркало имеется. А сдается мне, наш китоврас как раз в зеркале нуждается… А нам это чудо нельзя теперь бросить, раз уж впряглись. Не ровен час, старший за ним пожалует. Эхе-хе, удружил ты нам, Кузнец…
Антип и Лука шустро соорудили носилки, завели под скользкое туловище полкана заостренные колья, перевернули беглеца на брезент. Артуру пришлось рубить кусты до самой бетонки, затем еще добрых полчаса мучились, пока впихнули раненого на платформу и накрепко привязали.
Дышал кентавр редко, со всхлипами, но оба сердца бились ровно. Скорее всего, юноша отключился от большой потери крови или от болевого шока. Когда закутывали его в попону, выяснилось, что задняя нога у беглеца сломана.
– Антипушка, трогай помаленьку, – скомандовал наконец Бродяга.
На капоте грузовика сохли три дюжины заячьих шкур. Бетонная дорога после избиения заячьей стаи походила на двор скотобойни.
– Бродяга, ты объяснишь внятно, зачем нам зеркало и кто такой Повар Хо? – опомнился президент, когда впереди замаячил выезд на трехрядное шоссе.
– Повар Хо – колдун, держит постоялый двор и харчевню знатную. Живет особняком… – не слишком охотно объяснил старец. – К нему и Гоминьдан на постой приходил, и мандарины со своими бандами, и с шаманами он дружбу водит. Четыре дороги хранит, и барахлишко можно у Повара Хо оставить, вечно сохранит, не тронет. И его никто его не трогает, Повара из Сычуани, так уж повелося. Варварушка, вон, та его обходит…
– Мне отец зарекал с Поваром дружбу водить, – Варвара на ходу распахнула дверцу, трижды сплюнула. – Однако ж раза три ночевали у него, харчевня богатая и семена опять же, ага.
– Да на кой нам столько семян, Варенька? – засмеялся мортус. – Может, лучше патронов?
– Ты, старый, двадцать лет в тайгу не вылазишь, так чего болтаешь? – беззлобно отмахнулась атаманша. – Сидишь на печи, так и не спорь. Семена последний год нужнее патронов, ага. Я ваще обалдела, когда услыхала, что вы без семян поперлись, ага.
– Так я, это… – смутился Бродяга. – Я мнил, севернее пойдем, по старому тракту. Чтоб никакой нечисти наверняка не встретить:
– Я ж говорю – двадцать лет на печи сидишь. Тут, вон, на Илью, парни лешачий хоровод видали, так аж за хребтом. Какой те северный тракт?
– А чем за еду платите, раз денег в Чите не водится? – очнулся Коваль.
– В тайге валюты полно, – туманно ответил старец. – И самородки годны, и каменья, и шкурки идут. Был бы товар, деньга найдется.
– Так он один в тайге живет? – поразился Артур. – Никого не боится?
– Кого ж ему страшиться? – хмуро глянул старец. – Ведь у него зеркало…

7
ПРАЗДНИЧНЫЙ ТАЙЛГАН

Сильный шаман Тулеев точно соблюдал обряд.
Для начала разделали жертвенного барана. Обвязали ближние деревья пестрыми ленточками, обнесли гостей первой порцией огненной воды. Для Тулеева готовилась водка по особому рецепту, настоянная на травах. Он позволил себе всего одну кружечку. Разделав барана, шкуру вместе с головой установили на палке, напротив жертвенного костра. Мясо сварили в котле, тут же затеяли кровяную колбасу. Порубили потроха, набили кишки. Женщины начали напевать, мужчины приняли по второй кружке, Тулеев тоже опрокинул в себя порцию. В голове приятно зашумело, он услышал стук собственного сердца.
Вроде бы тяжесть немного спала с души.
Может, померещилось все?..
Саян хлопнул в ладоши, подскочили мальчики, стали раскладывать бараньи кости, как велел им шаман. Гости вовсю жевали, запивали, но притихли уже, поскольку обряд начался. Саян ждал, когда лба нежно коснется эзэн ветра, и вот касание состоялось – ветер стих. По толпе, как всегда в таких случаях, пронесся нестройный вздох. Все заметили, как пропал ветер, как замерли, словно приклеенные к небу, ветви сосен, как разом затихли мухи и пчелы.
Небо и земля ждали знака.
Тулеев принялся перечислять по именам всех прибывших на праздник, так было нужно. Никого не обходя вниманием, он следил, чтобы грамотный мальчик занес в список имена, а сам список надежно спрятал. Теперь, даже если черным духам случится вырваться, они не сумеют одолеть людей. Имена спрятаны – улус под защитой.
Так считалось раньше.
Тулеев встал на колени, сверху на голову ему, поверх короны, накинули веревку с черными косичками. Теперь его лицо не мог видеть никто. С закрытым лицом Тулеев обошел большой круг, трогая рукой каждого из гостей, шепча крепкие формулы оберега. Случалось в прошлом и так, что шаман забывал защитить родственников от разбушевавшихся бурханов тьмы, и те утаскивали живых людей за собой…
Случалось, и шаман погибал во время камлания.
Саян велел последний раз подкинуть дров в костры. Кости разложили на чистой ткани, как они должны совмещаться у живого барана, ребрышко к ребрышку, приставили ноги, приставили палку с черепом. В черных выпученных глазах барашка отражались сполохи костров. Стало очень тихо, перестали насвистывать птицы, угомонились дети, даже лошади и ручные олени, привязанные неподалеку, замерли в оцепенении.
Поднималась бурлящая темная волна.
Нижний мир стал ближе к миру людей.
Тулеев сделал первый неспешный круг, обходя животное, которое понесет его в царство мертвых, в обитель грозного Эрлика. Вот и пришлось упомянуть его имя, никак без этого не обойдешься. Кажется, душа животного уже витала где-то неподалеку, достаточно было протянуть руку. В пустых глазницах бараньего черепа мелькнули искры, или это только почудилось?
Тулеев сделал второй круг, чуть ускоряясь, потряхивая бубном. Люди кушали, запивали, он им не мешал. Праздник должен остаться в сердцах гостей, а не печаль.
Женская родня умершего недавно Жамсарана обрядила ленточками и колокольцами березку, ее принесли и воткнули рядом с костром. Под березкой поставили три миски со сладким кушаньем. Саян принял еще полкружечки спиртного, ускорил шаг и изменил дыхание.
Небо придвинулось к миру людей.
Равнодушно и холодно вглядывалось в души, как и положено небу.
Прикрыв глаза, Саян видел, как прорастает невидимыми корнями березка, отзываясь на каждое слово его беззвучной пока молитвы, как соединяют ее корни и веточки все три мира – верхний, нижний и земной, как вьется вокруг корней душа черного барана, готовая к путешествию, как алым полотнищем плещется море живых человеческих душ, не пьяных пока, но сытых и взволнованных. Тулеев приложил к груди нефритовое зеркало, кнут заткнул за пояс, левой рукой взял бубен.
Дробным притопом ответила молодежь на первые шаги его танца.
Услышав треньканье бубна, молодые парни вскочили и выстроились в линию. Саян их не видел, он все громче бормотал, призывая духов, оберегающих улус, и слышал биение разогретых водкой сердец. Уже никто не болтал попусту, не смеялся и не глотал еду, внимание десятков гостей было приковано к айха, на котором раскачивался и крутился сильный шаман.
Примчался первый порыв обжигающе холодного ветра. Женщины охнули, кто-то из детей заплакал. Саян кружился, гортанно выкрикивая слова молитв, умоляя родных бурханов защитить его во время путешествия. Душа барана уже везла его, но еще не оторвалась окончательно от земной тверди. Дунул второй порыв ветра, это означало, что покровители земных стихий уже не властны над священным местом погребения, здесь теперь гуляют совсем другие ветра…
Теперь нет пути назад.
Саян упал на колени. Ему тут же под руку поставили таз с кусками горячей баранины. Про себя Саян решил, что проведет сегодня камлание более осторожно и постарается ни в коем случае напрямую не вызывать Эрлик-хана, владетеля мертвых. Саян стал швырять куски распаренного мяса в лес, упоминая при каждом броске онгонов-покровителей. Когда мясо кончилось, ему подали бутыль с травяной водкой, он пошел по кругу, брызгая во все стороны, левой рукой все чаще встряхивая бубном.
Что-то шло не так, как обычно.
Слишком легко получилось.
Люди молчали, только старики, чувствующие острее прочих, стали подвывать. По знаку Тулеева мальчишки кинули в костер бараньи кости и голову, теперь ничто не связывало посланца земного мира с миром людей. Сквозь бесконечные повторы молитвы Саян еще расслышал, как в ужасе шепчутся женщины, показывая друг другу на почерневшее небо. Потом он перестал слышать и это, и стук собственного сердца слился с нарастающим протяжным гулом.
Он оторвался.
Он несся сквозь ряды пылающих обручей, порывы морозного ветра пробирались под одежду, сковывали дыхание. Люди хором повторяли за  шаманом слова молитв, просили грозного бурхана нижнего мира забыть их умершего родственника и принять вместо него черного барана. Саян скрепя сердце выкрикивал имя страшного Эрлиг-хана, втайне надеясь, что владыка сегодня занят чем-то более важным и не примет жертву…
И вдруг ноги Тулеева оторвались от земли.
Женщины взвизгнули. Некоторые упали, отшатнувшись. В Нерчинском улусе такого еще не видели и не помнили, чтобы шаман исчез во время камлания. Всякое случалось – и выносили на руках, и отварами отпаивали, и ноги у слабых шаманов на время отнимались, но Саян Тулеев просто исчез.
Невероятной силы вихрь разметал костры, повалил в угли березку, она вспыхнула и мгновенно почернела. На утоптанной поляне, в кругу застывших от страха сородичей, осталась лежать расколотая рогатая корона.
– Неужто его забрал Эрлиг-хан? – робко спросил кто-то.
– Владыка мертвых не требует к себе живых, – ответили старики.
– Значит, он вернется? – с надеждой спросил мальчик. Он сидел на земле, возле перевернутого таза с остатками мяса, и в испуге смотрел, как дымятся следы от босых ног шамана.
Народ тихо перешептывался, обсуждая дикую ситуацию. Улус словно парализовало. Несло горелым. Неизвестно откуда взявшийся ветер гнул к земле вековые стволы. В траве катались головешки от костров.
– Лучше бы он не возвращался, – сказал самый старый из охотников, и все закивали в ответ.
Тому, кто провалился в нижнее царство, нечего делать среди живых.

8
ПОВАР ИЗ СЫЧУАНИ

Первое, на что упал взгляд Артура во дворе, – был жирный кот с отрубленными задними лапами. Чуть позже выяснилось, что страдалец не один. На скудном солнышке, на песочке, прижимаясь к теплой стенке уличной печи, грелось не меньше дюжины искалеченных полосатых созданий. Некоторые из котов зажрались до чудовищных размеров; Артур подумал, что если бы в детстве мама привела его на такую выставку, он бы на несколько месяцев потерял интерес ко всем животным.
Кроме котов, на  широком, чисто выметенном дворе Повара Хо внимательный глаз мог заметить еще немало любопытного. Под навесами жевали сено мохноногие монгольские лошади, и здесь же, укрытый брезентом, дремал снаряженный БТР. Во дворе имелись два колодца, один почему-то сухой, и над ним было устроено нечто вроде подъемника, узкая площадка с лебедкой и воротом. Вокруг ворота наматывал круги меланхоличный бычок. Дальше, за стеной из ящиков, угадывались бурильное оборудование и комплект для артезианской скважины. Где-то ухал кузнечный молот и сипло пели меха. Пахло порохом, навозом, вареным мясом и…
Запах. Бывший Клинок втягивал воздух, угадывая среди бытовых наслоений то, что его растревожило. Что-то неуловимо-знакомое, давно позабытое, такое дразнящее и в то же время несущее оттенок тоски.
Трехэтажный дом посреди двора выглядел более чем внушительно, со множеством пристроек, башенок и сарайчиков, с узкими бойницами, с железными кольями вдоль конька крыши и высокими приставными лесенками. Сбоку по стене карабкались дюралевые скобы – остатки неоновой вывески. Справа, под выдающимся флигелем просматривались останки засыпанного землей гаражного пандуса, а в дальнем углу двора, за штабелями дров – торчал недоразобранный остов бензоколонки.
Придорожный мотель…
Артур сразу оценил военную хитрость хозяев – единственная входная дверь в доме располагалась в трех метрах над землей. Защитникам таежной крепости было достаточно втянуть за собой лестницу, и дом становился неприступным. По крайней мере здесь можно было выдержать долгую осаду.
Вокруг двора поднимался высокий частокол, а за ним – еще один, сплошь увешанный онгонами разных монгольских улусов, высушенными тушками зверей, чучелами незнакомых Артуру птиц и звенящими китайскими побрякушками, призванными оберегать от злых бесов. Между двумя заборами колыхалась маслянистая черная вода. Из рва пахло застоявшейся отравой, но даже там кто-то жил, слуги Повара через забор швыряли в ров мясные кости. Артур попытался представить себе существо, вольготно грызущее кость в озере из отработанной нефти, и его тут же передернуло от омерзения.
Тайгу хозяева постоялого двора вырубили и выжгли в радиусе почти в триста метров и у самой кромки леса заколотили в землю жерди. На каждой жерди развевались ленточки, постукивали деревянные и глиняные колокольчики, а кое-где болтались… скелеты. У Коваля создалось впечатление, что Повар Хо гораздо больше опасается нашествия потусторонних сил, чем реальных бандитов.
Артура так и подмывало спросить, для чего сухой колодец, и для чего в него нужно спускаться, но, увидев хозяина, он предпочел промолчать. Повар Хо не слишком походил на повара, скорее – на вышколенного дворцового дипломата. Он встретил гостей возле ворот внутреннего двора в благоухающем, расшитом золотом халате. Молча поклонился и хлопнул в ладоши. Откуда ни возьмись подскочили четверо парней, по виду скорее тибетцы, а не равнинные китайцы, развернули ковровую дорожку от ворот до высокого крыльца.
– Это не Повар, – шепнул Артуру Бродяга. – Чтобы Повар Хо вышел сам, надо ему сильно понравиться, хе-хе.
Варвара выбралась из кабины Кенвуда, приняла величественный вид и бойко затараторила на китайском. Как удалось понять Артуру, атаманша радушно предлагала хозяину усадьбы шкуры недавно убитых зайцев, а взамен просила… несколько семян.
Мужик в золотом халате кланялся и тараторил еще быстрее Варвары. Хозяин усадьбы будет счастлив принять свежие шкурки, из них получатся превосходные онгоны, давно никто не был столь благороден и добр к Повару Хо и его двору. Особенно давно не заезжал сюда Белый мортус, старинный и любимый друг Повара…
При этих словах Бродяга досадливо кашлянул, откинул дверцу и полез вниз, кланяться. Китаец ждал с застывшей улыбкой. Мортус поклонился чрезвычайно низко, едва бородой не подмел землю.
…Но Повар Хо не позволит столь редким и столь прекрасным гостям уйти так скоро. Надвигается непогода, и, кроме того, не годится в безлунную ночь подниматься на перевал. Хозяин уже велел затопить баню, и для гостей готовится превосходный стол, лучшие блюда. Прекрасные гости поступили весьма предусмотрительно, что не пошли по северному тракту, там неспокойно…
– Семена? – напомнила Варвара.
– Непременно, свежие семена, – угодливо улыбнулся «золотой халат». – Целый мешочек, все крупные, готовые к росту. Все из первого урожая.
– О каких семенах все время идет речь? – Артур повернулся к Бродяге.
– Нечистую отгонять. Я тебе покажу, – хитро улыбнулся старец. – Я с собой пяток прихватил, больше не было. Еще от батьки ее, Варькиного, подарок. В городе они ни к чему.
Он полез во внутренний карман, достал плотный мешочек с завязками, вроде кисета. Внутри первого мешочка обнаружился второй, а внутри него – несколько темно-коричневых вытянутых семян размером с косточку от персика.
Точно такие же семена на подножке грузовика пересчитывали Варвара и камердинер Повара Хо. Товар на обмен принес в железном сундучке здоровенный детина, вооруженный топором и автоматом. Сундук был прикован цепью к щиколотке второго амбала. Тот остановился в метре от первого и отвернулся в сторону, задумчиво подбрасывая на ладони дубину размером с бейсбольную биту и улыбаясь в никуда. Атаманша словно не замечала таких подозрительных носильщиков, торговалась за каждое семя, разглядывала их на свет, дула на них, взвешивала на крохотных весах. Слуга Повара от нее не отставал, указывал на рваные заячьи шкурки, тыкал пальцами в пулевые отверстия, бил себя в грудь и взывал к небесам.
Наконец, когда Артур уже уверился, что драка неминуема, продавец и покупатель внезапно успокоились и ударили по рукам.
– И как ими отгонять нечистую силу? – Артур придал лицу самое серьезное выражение.
– Не дай нам боже сеять ловчие деревья, – Варвара быстро прошептала губами молитву, собиралась сказать что-то еще, но человек в золотом халате снова защебетал, настойчиво маня за собой.
– Придется ночевать, – крякнула Варвара. – Так просто не выпустит, чертяка!
– Лучшие блюда – это беда, – скривив рот, добавил старец. – Ума не приложу, откуда Повар о нас прослышал.
«Такими темпами мы до Иркутска никогда не доберемся», – мрачно констатировал Коваль. Но вслух ничего не сказал. Он убедился, что невнимательно осмотрел двор. Среди развешенных для просушки веников и снопов с самыми разными лекарственными травами прятались, как минимум, четверо молодых людей с карабинами. Артур засек еще двоих снайперов в замаскированных башенках по углам хозяйственного двора. Несколько волкодавов сбежались к машине и молча расселись полукругом, отсекая путь к бегству.
Но самая любопытная находка ждала президента в глубине двора, за длинным стогом сена. Там, на мощных клиньях крепилось неохватное бревно с ободранной корой, измочаленное здоровенными зубами. На бревне болтались три металлических кольца, каждое толщиной с руку взрослого мужчины.
Здесь когда-то привязывали драконов! Этот запах Клинок уж точно бы ни с чем не спутал. Со всех сторон от бревна земля была изрыта драконьими лапами, мухи жужжали над обглоданными костями, а еще дальше, в самом углу, под крышкой в яме прел драконий навоз. Похоже, у Повара Хо все шло в дело.
– Если не заночуем, к зеркалу не пустит, – мрачно заметил Бродяга, возвращаясь в кабину. – Ну что, Кузнец, по твоей милости с пути свернули…
– А никак нельзя… отказаться?
– Ты что, хотишь войны с мандаринами? – задрал брови старец. – Ты еще ни один состав с Петербурга не пригнал, границу не поставил, а врагов легко, я смотрю, наживаешь!
«Придворный» в золотом халате что-то подобострастно прокричал снизу. Двое его подручных, непрерывно кланяясь, раскручивали потертую ковровую дорожку. Две девушки расставили по двору плошки с тлеющими благовониями. Белого мортуса встречали с уважением.
– Повар Хо спрашивает, для чего его другу Бродяге понадобилось зеркало, – хихикнул старец. – Вишь, никогда сюда на поклон мы не ездили…
– Да никто к нему из Читы и не ездит, – поддакнула Варвара.
– …Повар Хо ждал высоких гостей, но ему будет вдвойне приятно, если столь желанные и приятные люди покинут пыльный экипаж и отведают его скромного угощения, – расшаркался камердинер.
В этот момент Артур узнал запах.
Повар Хо на широкую ногу занимался опийным маком. Вряд ли он его выращивал в таежных условиях, но складировал и перерабатывал – несомненно. Где-то здесь, надежно замаскированная, располагалась химическая лаборатория. Обычный человек ничего бы не унюхал, а тренированных псов здесь давно не разводят.
Коваль вздохнул и вылез наружу. В первую секунду ничего не произошло, хотя человек в раззолоченном халате явно напрягся. Улыбка на его задубевшем лице казалась вырезанной из камня. Волкодавы приподнялись, когда Артур пружинисто спрыгнул на землю, хорошие, смелые псы. Ближайшие два вскочили, недобро скалясь, но тут же развалились животами кверху. У камердинера округлились узкие китайские глаза, когда высокий русский с приколотой к затылку косичкой потрепал убийц волков за влажные носы.
По указанию Бродяги Лука и Буба отодвинули брезент, укрывавший кентавра.
Антрацитовое око в медальоне вспыхнуло крохотным солнцем.
Китайцы шарахнулись в стороны. «Золотой придворный» окончательно потерял улыбку. Минуту назад он струхнул, что впустил во двор неизвестного колдуна, способного навести порчу на собак, а теперь оказалось, что в багаже у колдуна – зверь из Изнанки!
Снайперы в башнях схватились за винтовки, в доме разом заговорили, сердито, высоко, загремели деревянным. Затем узкая дверь под крышей двухэтажного особняка распахнулась, и китайцы во дворе попадали ниц.
Со второго этажа, прямо по воздуху, делая легкие взмахи руками, спускался Повар Хо.

9
БИТВА ТИГРА С ДРАКОНОМ

Повар Хо спрыгнул вниз, не используя лестницу. Боковым зрением, даже не успев до конца повернуть голову, Коваль узнал этот полет. Так же непринужденно ходили по воздуху монахи одного тайного храма, спрятанного на бывшей ракетной базе… Человек в развевающейся пестрой одежде спрыгнул и, не обращая внимания на огромный грузовик, на Варвару и старца, зашагал прямо к Артуру.
– Я узнала тебя, ах, плекрасный господина. Отчего же моя болсая длуг Бродяга слазу не сказала, что с ним плиехала послушник храма Девяти селдец? Ах, отчего же мой длуг Бродяга слазу не пледупредила, что послушник хлама сопловоздает столь ценную добычу?
Повар Хо склонился и застыл в поклоне так надолго, что Артур всерьез обеспокоился состоянием его поясницы. Варвара и Бродяга выпучили глаза. Похоже, они потихоньку привыкали считать Коваля кем-то вроде святого. Солдаты, конюхи, птичницы во дворе – все попадали на землю, беспрерывно кланяясь хозяину.
Повар Хо все-таки совершенно не походил на повара, и от него ощутимо тянуло наркотой. Не только опием, но и анашой, гашишем и еще целым рядом незнакомых «лекарственных» средств. В следующие десять минут, пока китовраса бережно снимали с машины и несли в дом, Артур улыбался, отвечал на ласковые расспросы, а сам гадал, кому продает дурь этот ловкий мошенник. Скорее всего, наркотики уходят по привычным маршрутам – на северо-запад, решил Артур, но как доказать и как вычислить сеть распространения? Выходит, не успела еще планета опомниться от увечий, нанесенных Большой смертью, а шустрые наркобароны уже травят Россию…
Повар Хо излучал довольство, его лоснящаяся круглая физиономия сияла, как только что снятый со сковородки блин, и невозможно было определить, пятьдесят лет этому человеку или девяносто. Повар Хо издалека казался толстым и неповоротливым, но эластичная грация бойца то и дело проступала в каждом движении.
– Это не добыча, – поправил Артур, когда кентавра перегрузили на широкие брезентовые носилки. – Его надо вылечить, Бродяга сказал, что ты умеешь.
– Ах, его надо вылечить, – как болванчик, покивал Повар Хо. – Его надо вылечить. Разве ты хотела вылечить его, Белый царь?
– Почему ты называешь меня Белым царем?
– Потому что я тозе была послушником в храме Девяти сердец, только намного ланьше, чем ты, – не прекращая болтать, Повар Хо увлекал Коваля к дому, к зовущим винным, мясным ароматам. – Тебе зе известно, как сельезно относятся в храме к гаданиям. В храме ведь не произносят слово «гадание», так? Поскольку настоятели храма Девяти сердец не считают, что будущее – это тайна… Ах, я так рад, что имею честь плинимать в моя скломная доме такого зе послушника, каким был и сам, ведь наш храм – это всегда семья, ты не находишь?
– В храме меня никто так не называл. Это придумали уже здесь, в Чите.
– Имена не плидумывают на земле, – тонко рассмеялся хозяин. – Моя дома – на перепутье четылех дорог. Я зиву здеся с зенами и детьми, с племянниками и плочими лодственниками. Все они тлудолюбивый честная люди, все чтят заветы великий Кун-цзы, все работают от утра до заката. Часто они уходят далеко в тайгу, на охоту или на сбор редкой тлавы. Иногда прилетают на змеях лусские Качальщики и китайские Качальщики, покупают тлавы… Ах, да-да, я заметил, как ты осматривал коновязь, хе-хе-хе, хотя это скорее не коновязь, а как сказать? – длаконовязь, хе-хе…
Артур несколько осоловел. Их разговор походил на беседу двух хитрецов, к тому же на разных языках. Повар Хо не давал внятный ответ ни на один вопрос, но градус доброжелательности при этом не падал.
– Постой, дорогой длуг, – Повар Хо внезапно изменился в лице. Точнее сказать, гладкая блестящая кожа его круглого лица собралась десятками морщинок.
– Что стряслось?
Старец и Буба смотрели, выпучив глаза. Рука Варвары непроизвольно потянулась к поясу с пистолетами. Псы зарычали, на дальнем амбаре сверкнул прицел.
Повар Хо пролез верткими пальцами президенту за пазуху куртки, а затем расстегнул петли и вовсе закатал рукав. Торопливо, легко касаясь подушечками пальцев, пробежался по внутренней стороне предплечья. Артур улыбался.
– Не мозет быть… – Хо сглотнул, превратившись на минуту из грозного хозяина в седого мальчишку. – Не может быть… Так ты и вплавду – цаган хан?
– Что ты там нашел, почтенный Повар? – забеспокоился мортус. – У нашего друга много шрамов, но он ведь солдат, а не баба на печи. Артур, кровит снова, что ли?
– Откуда у тебя это? – Повар Хо уже не прикасался к руке Артура. – Ты выкармливала классных змеев?
– Каких это змеев? – изумился Бродяга. – А мне-то лапшу вешал, будто лысые псы его покусали. Ты мне чего врал-то, Кузнец?
– Это невазмозна… – Повар Хо отступил на шаг, рассматривая Коваля, как будто наткнулся на золотую статую. – Моя настоятель Чен говолила, что со влемени основания храма лишь девять человек сумели выколмить змеев своей кровью. Это невазмозна! Сколько их было, блат послушник? Ах, нет, я буду называть тебя Белый царь.
– Штук пять или шесть, – поскромничал Артур.
– Слушайте все! – Хозяин постоялого двора разрезал воздух ладонью. Его подданные замерли, буквально прекратили дышать. – У нас сегодня великий гость. Эта человек не только одолела свору чолонских зайцев. Эта человек – настоящий Цаган хан, как говолят степняки. Он своей кловью выкормил стаю красных змеев, а это удается только тем, кто не вспоминает о себе. Много ли дней было в зизни каздого из вас, когда вы не вспомнили о себе? Молсите?.. Вот именно… – Повар Хо перешел на китайский, с яростной жестикуляцией повторив свой спич.
– Ты выкормил драконов своей кровью? – Варвара потрясла головой, точно набрала в уши воды. – Но мой отец водил дружбу с Качальщиками, еще когда караваны с товаром проходили за Урал. Это все неправда, я знаю! Если дракониха родит яйцо в загоне, и даже если принимать детеныша из яйца, он откусит руку, едва почует кровь…
– Я не смог бы кормить их месяцами, – терпеливо объяснил Коваль. – Это всего лишь ритуал, чтобы они запомнили хозяина.
– И где же твои драконы? – спросила Варвара.
– Они погибли. Кроме одного.
– Но они плинесли тебе победу? – проницательно заметил Повар Хо. – Ах, малая сила и болсая отвага побездают любой враг, так, Белый царь?
– Это так. Мои красные друзья утопили целый флот.
Повар Хо оглядел подчиненных и гостей с таким победоносным видом, будто сам участвовал в сражении у берегов Сицилии.
– Моя болсая длуга Бродяга сегодня доставила настоясий плаздник. Селовек, умевший кормить класных змеев, заслузивает болсая подарок. Я дерзал эту вещь много лет. Мой пладед делзал ее много лет. Сегодня внизу, там, – он показал куда-то под землю, – я передам ее тебе. Подарок. Настоясий.
Артур никак не мог понять, придуривается хозяин или вполне серьезен. Он решил перехватить инициативу беседы:
– Что такое твое зеркало?
– Белый царь – болсая сутник, – хлопнул в пухлые ладошки Повар Хо. – Только тот, у кого есть собственное зелкало, мозет так сутить. Ты сегодня счастливая селовека. Для дальнего пути ты купила надезная орузие – ловчие семена. Я сегодня тозе счастливая село-век, я купил отличные скуры опасных хисьников. Ах, мы обязаны отплаздновать нашу встречу, а не предаваться тягостным мыслям.
Антип тем временем загнал грузовик во двор, распряг коней, а шестеро щуплых жилистых тибетцев резво заперли ворота и подняли мостки над черным рвом. Бродяга командовал грузчиками, тащившими китовраса. Вокруг Варвары и Бубы собралась целая толпа любопытных. Одни со знанием дела, присвистами и придыханиями осматривали роскошную белую женщину, другие дивились на синего полуголого дикаря. Собаки рычали, когда болотный дикарь проходил слишком близко.
– Хранители равновесия покупают у тебя травы? – Президент не мог забыть о запахе наркотиков, примерно так же воняло в лаборатории у русского «джинна» Дробиченко. – Когда они вернутся?
– Кому небо послало клепкие сапоги, тот не нуздается в крыльях, – ослепительно улыбнулся хозяин. Он недвусмысленно давал понять, что Белому царю на дракона в качестве транспортного средства рассчитывать не стоит.
– Ты хорошо говоришь по-русски, – сменил тему Коваль. – Ты поможешь нам вылечить этого… мальчика?
– Только если она сам себе помозет, – еще шире разулыбался хозяин. – То, что у него на груди… ведь ты заметила, Белый царь? Я знаю, сто заметила, хе-хе-хе…
– А что у него на груди? – Коваль подумал, что на этот вопрос тяжело не дать прямой ответ.
– На груди у него то, сто манит каздого, кто потерял детство, – рассмеялся Повар Хо и на долю секунды, на краткий миг, приоткрыл собеседнику свой возраст. Он ничего не предпринимал для этого, просто ненадолго прекратил улыбаться.
Повару Хо давно перевалило за девяносто.
Выяснилось, что в особняке есть не только верхний лючок, под самым коньком крыши, но и нижние, широкие ворота. Слуги Повара пронесли кентавра по коридорам, нежно опустили на два пролета под землю и положили на ковер, напротив стены, затянутой толстой байковой тканью.
– Зеркало, – прошептал Бродяга, указывая глазами на стену, затянутую белой тканью.
– И что? Не откроют? – Коваль сделал движение в сторону занавески, и тут же навстречу ему из ниши шагнули четверо с ружьями наперевес.
– Ваша добыся не умлет, – ласково произнес за спинами гостей Повар Хо. – Тому, кто взялся повелевать зизнью и смелтью подданных, следовало бы твердо отличать смелть от зизни.
Коваль стремительно обернулся, чтобы ответить на колкость, но вместо хозяина на лестнице покорно кланялся камердинер в своем золотом халате.
– Повар Хо с великой благодарностью принимает шкурки хищников. Из них получатся превосходные онгоны, шаманы будут довольны. Давно здесь не делали такие хорошие онгоны, давно не попадалась целая стая. Повар Хо говорит, что послушник храма Девяти сердец – лучший охотник. Если бы послушнику Кузнецу захотелось, он за сезон стал бы богатейшим человеком по обе стороны от хребта… Вам отведены три лучшие комнаты, по звуку гонга прошу всех в трапезную.
На какое-то время гости остались одни.
– Вот дела, ты, Кузнец, и тут наследил, – озадаченно произнесла Варвара. – Что за храм такой? Какие еще Девять сердец?
– Долго объяснять, проголодаемся, – отшутился Коваль. На самом деле, ему не терпелось взглянуть на загадочное зеркало, но хозяева постоялого двора были непреклонны.
Вначале – кушать, а чародейство – ночью!
– Кто же он такой, этот Хо? – По пути в трапезную Коваль снова полез с расспросами к старцу.
– Повар-то? – старец коротко хохотнул. – Ну, ты насмешил, Кузнец. Он, конечно, не из мортусов, таких-то я сразу разгляжу… однако ж почитай век тут коротает. И не один вовсе, там огольцов полный двор. Китайцы разное про Повара-то бормочут… помню одного, тоже из Сычуани бежал, от тамошних властей к нам в тайгу схоронился. Так тот брехал, мол, про Повара Хо дурные слухи шли. Мол, он вроде демона, но не демон. Вроде как с другой земли к нам сквозь зеркало бежал. Сбежать-то сбежал, а обратно тропинку забыл, ага, так и осел в Забайкалье.
В жарко натопленной зале расселись на шкурах вдоль низкого, гладко обструганного стола. Женщины в серых закрытых платьях, не поднимая лиц, непрерывно кланяясь, принесли блюда для омовения пальцев, а также палочки, жаровни и нагретую водку.
– Я видел. Я знаю. Я видел… с ногами, – затрещал внезапно Буба. – Видел лошадь. Ноги как лошадь. И голова. Смеялся.
– Тихо, тихо, уймись, – похлопал его по плечу Артур. – Уймись и растолкуй нам внятно – что, кто и когда? Ты хочешь сказать, что уже встречал такое… такого человека?
Все же Артур не смог произнести «животное». Совершенно очевидно, что ниже этажом тихо угасало разумное существо. Спасти его якобы мог только Повар Хо, но Повар не спешил.
– Я видел. Двое. Два. Синие. Огонь. Два, – зачастил Буба. – Буба был маленький. Брат был маленький. Сестра была. Мы трое ходили далеко. Ходили к дыркам, в дырки птицы Фа кладут яйца. Три дня, долго идти. Спать, и снова идти. Там дырки, но нет воды. Дырки вниз, там светло, потом темно. Мы прятались, Буба делал сетку для птиц. Я видел. Мы ждали птиц, потом убежали. Эти вышли из дыры…
– Вышли из-под земли, ты хочешь сказать?
Синекожий дикарь яростно закивал.
Вернулись молчаливые прислужницы, разложили на столе циновки, подожгли в углу благовония и несколько толстых свечей. Артур прислушался к своим внутренним ощущениям. Опасность не угрожала. Хозяин постоялого двора в друзья явно не набивался, но и камня за пазухой не держал. Варвара, правда, успела шепнуть, что за ночлег и ужин переплатили вчетверо.
Китоврас был без сознания, но его жизни, за запертыми дверьми, тоже ничего не грозило. Повар Хо пообещал, что к ранам пока приложат травы, но придется ждать ночь, только ночью зеркало поможет. Или не поможет. Вроде все понятно, и банька ароматная топится, и подкрепиться бы уже давно не мешало, и Варька вон как игриво косится, намекает на банный день…
– Внизу. Под землю. Большие, – закивал Буба.
Пока китаянки разносили подогретую водку, Буба успел сунуть пальцы в раскаленные угли жаровни, сломал палочки для еды и опрокинул на себя кисель.
– Чушь какая, – Коваль поскреб в затылке. – Бродяга, я не слишком в ругательствах разбираюсь. Китоврас… это вроде тот чувак, что помогал Соломону строить в Израиле храм?
– Ага, а еще помогал немножко с закладкой Алатырь-храма и до кучи – еще подсказал, где лучше в Аравии золотые копи рыть, – с наигранным равнодушием ответил старец. И хитро, искоса, поглядел на президента, оценивая эффект от своих слов.
– Как-то больно все в один узел свернулось, – задумался Артур. – Китоврасы из Аравии, и нам в Аравию надо, и золото туда же, и вообще… Нет, это бред какой-то! Ты хочешь меня убедить, что кентавры реально существовали? А где же они прятались тысячи лет? Почему ни одного скелета не найдено?
– Просто так ничего в узлы не сворачивается, – хмыкнул старец. – Вот мы ехали себе спокойненько, а тебе вздумалось полкана спасать. Спасли вроде, теперича вот подзастряли… А насчет китоврасов-то, эхе-хе, мне вроде как и неловко тебе, крещеному, такое толковать. Ну, вот взять, к примеру, твое зеркальце. Почему ты ему не дивишься?
– Потому что это не колдовство, а технология.
– Тьфу на тебя двадцать раз, – осерчал Бродяга. – Насочиняли слов нерусских и кидаются ими, чисто комьями навозными. Технологии, итишь твою! Спроси тогда у беса своего, куда все делись, – трясуны, вовкулаки, ведьмаки, лешаки… Кстати, Кузнец, ты к китайской кухне как относишься?
– Да вроде… уважаю… – осторожно ответил президент.
Двери трапезной широко распахнулись. Два молодых прислужника внесли большую жаровню с установленной поверх нее глубокой сковородой. В сковороде шипело и булькало масло. Еще двое юношей в серых халатах втащили дополнительный столик с гирляндой сияющих разделочных ножей и дюжиной мисок, прикрытых салфетками.
Венцом программы стало появление самого Повара. В накрахмаленном льняном халате, подпоясанном раззолоченным кушаком, с закатанными почти до плеч рукавами мастер готовился священнодействовать.
– Почтенный Повар Хо в знак безмерного уважения и преданности высоким гостям изволит сам приготовить лучшие кушанья и изволит сам их отведать первым, – согнувшись, выпалил «золотой халат».
Повар Хо поднял руки вверх, как хирург перед операцией. Лицо его выражало высшую степень сосредоточенности, длинные седые патлы были забраны в пучок.
– Теперь держись, Белый царь, – уголком рта прошамкал Бродяга. – Ты как, жрать-то шибко хотишь? Не сблеванешь тут, прости господи?
Салфетки, прикрывавшие блюда с полуфабрикатами, полетели прочь. До сего дня Коваль полагал, что он попробовал на зуб всякую гадость, которой богат родной край, и не только родной. Однако Повар Хо умел удивить.
– Живой карп, – голосом церемониймейстера объявил слуга в золотом халате.
Повар Хо щелкнул пальцами, два мальчика подтащили к Ковалю медный чан с водой. В воде величаво плавали несколько жирных рыбин. Коваль выбрал. Повар Хо изящным движением подхватил карпа и подбросил в воздух. Пока рыба летала, трепыхаясь мокрым искристым телом, в руках у мастера блеснули ножи. Китаец вскрыл карпа в двух точках, особым длинным крючком извлек внутренности, затем окунул рыбину в другой котел, вытащил и принялся с бешеной скоростью счищать чешую, не переставая улыбаться гостям. Артур невольно залюбовался работой, у него даже мелькнула мысль переманить Повара Хо в Эрмитаж, открыть ему там ресторан, если, конечно, старик обязуется покончить с дурью…
Но представление еще не завершилось. Повар Хо чистил рыбу, молниеносно вращая ее на своем столе. Выкинул какие-то кости, смел чешую, затем обмотал себе кисть руки мокрой тряпкой и отдал быстрое приказание. Мальчишки сняли крышку со сковороды. Держа рыбину за голову, Повар Хо опустил ее туловище в кипящее масло; спустя минуту на плоском блюде напротив Коваля двигал жабрами и глазами… живой карп.
Варвара охнула, перекрестилась. Буба обрадовался, захохотал.
– Это великое искусство, – с серьезным лицом похвалил Бродяга. – Далеко не всякий повар способен разделать и зажарить рыбу, не затронув нервный узел.
Пришлось есть. Спустя минуту от карпа мало что осталось, и Коваль с некоторой тревогой ожидал смены блюд. И вот, смена блюд состоялась, еще издалека нос бывшего Клинка уловил нежный аромат мяса, приправленного диковинными специями. Внесли красочное блюдо, полное жаркого, с ручками, оформленными в виде русалок и сказочных монстров. Смуглая девушка заиграла на неуклюжем струнном инструменте, другая запела тоненьким голоском.
«Интересно, в каком музее сперли», – вяло проявил бдительность президент. Повар Хо снял пробу, замер с высоко поднятым половником. Гости кивнули, разрешая себя кормить. По мере заполнения тарелки рот Артура непроизвольно заполнялся слюной, так аппетитно все это выглядело.
– Битва тигра с драконом, – радостно объявил мажордом, дворецкий и, как потом выяснилось, банщик в одном лице.
Бродяга напрягся. Точнее, напрягся его пищевод, а внешне старец остался сама любезность. Он приветливо перебрасывался шутками с хозяином дома, легко переходя с русского на китайский. Варвара тыкала палочкой в тарелку, делая вид, что чрезвычайно увлечена музыкой. Антип и Лука вежливо положили себе по кусочку. Один Буба радостно уминал жаркое за обе щеки.
– Битва тигла с длаконом, – любезно повторил хозяин, специально для Артура. Затем Повар Хо уселся напротив и, не сводя глаз со своего визави, движением фокусника извлек откуда-то теплую еще кошачью шкуру. Шкуру жирного полосатого кота с отрубленными задними лапами.
– Я училася делать это изысканная блюдо много лет, – пояснил хозяин, с явным удовольствием наблюдая за реакцией гостей. – Для того стобы мясо тигла стало незным, кошкам следует в ланнем детстве отрезать лапки. Змею тозе следует готовить особым способом. К созалению, здесь, на севере, непросто достать нужную змею, стобы блюдо заиглало всеми класками вкуса… Я опечален, сто моя духовный брат, послушник храма, так мало кусает. Неузели мое сталание не плинесло вам услады?
Антип зажал ладонью рот и опрометью бросился вон из комнаты. Музыкантша в уголке запиликала веселую мелодию. Буба радостно замычал с набитым ртом и попытался пуститься в пляс.
– Принесло усладу, еще какую, – Коваль отхлебнул горячей водки и, не глядя, стал глотать борющихся тигра и дракона. – Чем еще порадуешь, хозяин?
– Для особых гостей мы подаем мозги обезьяны, – осклабился Повар Хо. Его рот был полон золотых коронок.
Варвара издала нечленораздельный звук, вскочила и последовала во двор за Антипом. Лука пока крепился, налегал на спиртное. Буба, забыв о приличиях, наяривал третью порцию.
– Обезьяна тоже живая? – на всякий случай осведомился президент.
– Пока – да, – оживился хозяин. – Мой плекрасный гость зелает ее осмотреть?
Повар Хо потянулся к следующему блюду, накрытому салфеткой.
– Прекрасный гость желает побыстрее отправиться в путь, – не слишком вежливо оборвал Коваль. – Мы очень торопимся. Я хотел бы убедиться, что китоврасу будет оказана помощь.
– Осень толопитесь? – рассмеялся китаец. – Осень толопитесь. Осень толопитесь. Если позволит мой духовный брат, послушник храма Девяти сердец, я замечу, сто толопиться вам некуда.
– Это еще почему? – Артур перестал чувствовать вкус кошатины.
– Потому сто ты спас молодая глупая сусество, обитавсее по ту столону. Это огломная редкость, на тебе печать удачи, Белый царь… Сегодня в полночь мы велнем существо в зеркало, но к тебе придут те, кто надел ему амулета.

10
ЖЕЛЕЗНЫЙ СМЕХ

…В полутора тысячах километров от Читы, в пропахшей ароматной пихтой келье горного дацана, стоящего на самой окраине Иркутска, проснулся человек.
Он резко приподнялся, скинул одеяло и разжег керосиновую лампу. Это был крепкий мужчина, бурят средних лет, с круглым приветливым лицом. Мужчина посидел несколько мгновений зажмурившись, слегка поводя кончиками пальцев, словно перебирая невидимые струны. Когда он открыл глаза, лицо его заметно омрачилось. Он быстро облачился в аккуратную желтую рясу, прикрыл татуированный череп капюшоном и выскользнул в сонную тишину монастырских коридоров.
Почти беззвучно он преодолел несколько коридоров и лестниц; он двигался настолько незаметно, почти плыл над землей, что даже не заворковали ночевавшие на стропилах лестниц голуби. У нужной двери монах остановился и задержал дыхание. За толстой дверью тоже не спали. Монах мгновенно различил слабые звуки, которые сопутствуют только бодрствующему человеку, – шелест книжной страницы, треск оплывающей свечи, поскрипывание сандалий на ногах, еле заметный хруст в суставах.
Человек с татуированной головой слышал много звуков, которые не различило бы обычное, нетренированное человеческое ухо. Слышал, как плескались пресноводные тюлени в озере, как бродил в войлочных сапогах по тропинкам, присыпанным опилками, часовой, как за несколько километров от дацана, в центре города, хлопали о стол картами ночные картежники с красными от бессонницы глазами и потными руками.
Но человек в капюшоне не интересовался игрой в карты, его занимали совсем иные игры. Он замер, снова и снова прислушиваясь к раскатам далекого металлического хохота. Хохот не смолкал. Он катился волнами, распространяясь от невидимого центра, как расходятся вонючие круги от камня, брошенного в яму с нечистотами. Почему-то сравнение с камнем в чистой воде монаху не пришло в голову.
– Войди, брат Цырен, – негромко произнесли за дверью. – Долго ты будешь мерзнуть?
– Вы тоже не спите, почтенный боболама? – Цырен склонился в традиционном приветствии.
– В моем возрасте сон – это непозволительная роскошь, – седовласый старец посмотрел на вошедшего поверх двух пар очков, надетых одни на другие. В комнате у настоятеля, помимо камина, грела воздух походная чугунная печка, а сам он покоился в глубоком кресле, закутавшись в несколько одеял. Боболаму окружали сотни книг, они чинно стояли на полках, небрежно валялись на полу, занимали все свободное пространство стола.
– В моем возрасте приходится дробить время более жестко, чем я это делал двадцать лет назад, – полушутливо пожаловался старик. – Впрочем, ты сам неплохо знаком с тем, что такое время…
– Вы учили нас, что спешить в этой жизни некуда, – поклонился Цырен. – Однако некоторые события протекают таким образом, что приходится прерывать даже самое возвышенное созерцание.
– Нет таких событий, ради которых стоило бы выходить из круга медитации, – улыбнулся боболама. – Если ты внимательно и отчужденно подойдешь к проблеме, взвесишь ее и осмотришь со всех сторон, то очень скоро убедишься, что проблемы не существует. Существует лишь наше отношение к ней.
– Я благодарен вам за мудрый совет…
– Тем не менее тебя разбудил смех. Отчего ты прячешь глаза, Цырен? Разве ты стыдишься своих способностей?
– Вы правы, меня разбудил железный смех. Так вы тоже его слышали? – Цырен неловко переминался с ноги на ногу, словно снова стал босоногим неграмотным мальчишкой, которого отец впервые привез из тайги в буддийский дацан. – Я не стыжусь, но…
– Но тебе неприятно, что ты, даже постигнув многое из мудрости великого Будды, в душе следуешь зову своих шаманских предков, так?
– Так, почтенный, – Цырен опустил голову.
– Я отлично знал твоего отца, почтенного Буянто. Он нисколько не стыдился того, что его дед и прадед были харын удха и служили черным духам. Он был разумный и дальновидный человек и всех своих сыновей отдал в учение. Так что же тебя гложет?
– Когда вам необходимо общение с русскими Качальщиками, вы посылаете меня. Когда вам необходимо общение с китайскими орденами, вы посылаете меня. Когда нашему дацану необходимо провести переговоры с восточными шаманскими улусами, тоже еду я. И всегда я буду делать все, что повелит мне почтенный боболама. Однако за спиной я слышу, что Цырен – сын черного шамана, что Цырен – неискренний почитатель Будды и его воплощения, что Цырен не любит и не почитает ламу, как следует его почитать. Вот почему я смутился, когда вы угадали мои мысли. Мой отец не хотел, чтобы я стал сильным харын удха, он боялся, что темные силы возьмут верх в моей душе. Он мог бы отдать меня в учение к Качальщикам, так он и сделал вначале, и семья была довольна. Вероятно, вы знаете, почтенный боболама, что я провел среди Хранителей меток пять лет, но это были пять детских лет, и только потом отец привез меня к вам…
– А ему просто некуда было тебя везти, – мягко перебил настоятель. – Тогда дацаны только начали восстанавливать. Только начали появляться люди, готовые к походу в Тибет и к выборам нового ламы. Твой отец поступил мудро., но он не объяснил тебе, что стыдиться своих корней нехорошо.
– Однако нехорошо и прислуживать двум господам, не так ли? – почтительно возразил Цырен.
– Иными словами, тебя мучает вопрос – правильно ли, что наш народ и некоторые наши соседи совмещают две веры? – Боболама отложил книгу и снял очки. – Или тебя мучает, почему ты просыпаешься, когда ворочаются духи тайги, а другие братья спокойно спят? Что касается первого, Цырен, то я не вижу противоречий. Пусть люди верят в то, что им удобно. Если они принимают учение Будды, значит, они с нами, их путь озарен, а нам надо лишь выполнять свой Долг.
– Меня мучают оба эти вопроса.
– Хорошо, Цырен, – настоятель спустил ноги с кресла, кинул в чайник щепотку заварки, долил воды. – Я вижу, что тебе не терпится поделиться со мной ночными страхами. Но прежде чем ты сделаешь глупость, ответь мне на вопрос – что такое наша древняя вера?
– Вы говорите о вере, которую исповедовали до того, как родился Просветленный?
– Да, я спрашиваю тебя о том, чего ты стесняешься. Расскажи мне, но расскажи просто. Любую вещь, любой предмет можно описывать часами, а можно сказать о нем в трех предложениях.
– Боюсь, что коротко мне не суметь…
– Хорошо, я скажу за тебя. Вся вера наших предков сводилась к двум идеям. Во-первых, они твердо знали, что человек и вселенная – едины. Они почитали землю и небо как главных родителей всего сущего, поэтому камлания всегда проходят в тревожных местах, где земля и небо проявляют себя особенно ярко…
Боболама отхлебнул чая.
– Да. Мой отец говорил, что дед всегда камлал на вершине горы.
– Я уверен, что твой дед был достойным человеком и принес много хорошего вашему улусу… И вторая сторона нашей древней веры опирается на почитание предков. До Большой смерти каждый помнил не только отца и деда, но и предков до пятнадцатого колена… До Большой смерти наши деды почти каждый месяц резали баранов и приносили утхадаа своим предкам. Разве это плохо, Цырен, – ощущать свое единство в ряду поколений и заботиться о детях и внуках?
– Это достойно и правильно, преподобный.
– В таком случае тебе не стоит считать себя хуже других.
Цырен помедлил.
– Так вы тоже слышали железный смех?
– Я тоже слышал. И мне это тоже не нравится. Ты пришел просить у меня дракона, брат Цырен?
– Вы, как всегда, проницательны, почтенный боболама.
– Ты не все мне сказал, Цырен.
Монах помедлил, несколько раз вздохнул, набираясь смелости. Боболама шаркающей походкой подошел к нему вплотную, потрепал по плечу.
– Я скажу за тебя, Цырен. Тебе стало известно о камланиях с человеческими жертвами. Ты опасаешься, что враги русского президента разбудят темные силы, в которые тебе не пристало верить. Ты опасаешься, что я буду недоволен твоей дружбой с русскими Качальщиками. Ты опасаешься, что я узнаю о том, что у тебя на шее, под одеждой, висит шаманский бур-хан?
– Да, почтенный, – Цырен изумленно поднял глаза. – Но… но как вы?..
– Как я узнал? – тепло рассмеялся настоятель. – Это просто. Слушай меня, Цырен, я сам намеревался разбудить тебя. И мне вдвойне горько, что ко мне пришел лишь ты, а прочие спят.
– У них нашелся шаман, годный служить на две стороны, – Цырен выдохнул, словно кинулся в ледяную прорубь. Теперь его речь спешила, лилась открыто, уже не сдерживаясь перед настоятелем. – Шаманы камлали на священной горе, само по себе это очень опасно, я знаю от отца. Но даже дюжина великих не может сдвинуть песчинку над могилой того, кого они хотят разбудить. Им не хватало трех вещей, почтенный настоятель, но я опасаюсь, что они их получили. Им не хватало свитков Кокэчу, который, по преданию, ткал белое знамя для самого Тэмучина, и не хватало сильного шамана, годного нырнуть в царство мертвых. Почти не осталось таких, после того…
– После того как ушел твой отец, – ласково кивнул настоятель и протянул Цырену пиалу: – Выпей! Итак, ты полагаешь, что шамана и свиток они нашли, чего же им не хватает? Ведь ты упомянул три составляющие. И стоит ли нам так серьезно заботиться о том, что происходит в месяце пути от Байкала?
– Третья составляющая – это человеческая кровь, – Цырен понурился, словно вновь застыдился того, что слишком хорошо знал обычаи таежных колдунов. – Они научились приносить жертвы Эрлиг-хану человеческой кровью, чего не делали тысячи лет. Вы слышали железный смех, почтенный настоятель?
– Это металл, ведь так?
– Да, почтенный. Это значит… простите меня, настоятель, вы не верите в то, что духи нижнего мира пьют кровь людей…
– Неважно, во что верю я, – холодно уронил бобо-лама. – Важно лишь то, что является истиной. А порой истина и вера весьма далеки друг от друга, брат мой. Говори, я отнесусь серьезно к любым твоим словам.
– Железный смех, почтенный. Это смех мертвых машин, брошенных в тайге до Большой смерти. Эзэн подземного царства получил кровь и поселил бурханов в эти машины. Они за кем-то охотятся, почтенный настоятель, они ищут новой крови.
Настоятель дернул за шнур. Где-то в подвале дацана отозвался колокольчик.
– Возьми на кухне еду и лети, я распоряжусь, чтобы тебе дали моих лучших драконов, – боболама смотрел в окно на темный притаившийся город. – Но помни – ты ни с кем не должен драться. Посмотри и возвращайся, а думать будем вместе. Я не сплю вторые сутки, Цырен, у меня плохие предчувствия…

11
ВАРВАРА

Она вышла из бани распаренная, душистая, насквозь пропахшая медом и какой-то терпкой травой, с распущенными влажными волосами и в длинной мужской рубахе до колен.
– Что? – Варвара замерла с приподнятой ногой, опираясь лишь на кончики пальцев. – Что ты смеешься?
– Ты сейчас похожа на зайчонка, – улыбнулся Артур. Он выловил в очаге головню, зажег еще три свечи.
Словно в унисон треску свечей застрекотали сверчки.
– Я? Это я, что ли, на зайчонка? – Она прыснула, с недоумением разглядывая в тусклом пристенном зеркале свои крепкие плечи, блестевшие сотнями мелких капелек.
– А на кого ты хочешь быть похожа? – Артур подошел к ней сзади, вдохнул запах волос.
Она снова пахла медом. Кажется, этот запах не могла прогнать никакая баня.
Варвара затихла. Словно перестала дышать в тот миг, когда он прикоснулся к ее розовой спине. Артур медленными цепкими переборами задирал на ней рубаху, неотрывно рассматривая в зеркале ее черные дикие глаза. Их глаза находились почти на одном уровне, и, только когда он поймал ладонями ее горячие бедра, когда повел ладони вверх, она безвольно откинулась назад, опрокинув затылок к нему на плечо.
Коваль в восторженном изумлении гладил ее ноги, чувствуя себя солдатиком, на которого положила глаз супруга ротного капитана. Варвару нельзя было назвать дородной; сняв с нее рубаху, Артур убедился, что эти каменные мышцы скорее годятся для метательницы дисков, чем для кустодиевской купчихи. Внутренняя поверхность ее бедер заросла густым шелковистым волосом, но это совсем не показалось Артуру отталкивающим, скорее, наоборот.
«Неужели оттого, что давно не раздевал женщину?» – с усмешкой спросил он себя и тут же поймал себя на этой лживой усмешке, поймал себя на попытке обмануться, запудрить самому себе мозги, потому что дело обстояло гораздо хуже и вовсе не упиралось в длительное воздержание.
Совсем рехнулся! Полуграмотная дикарка, не бреющая ног, не стригущая ногтей, через слово – матерщина, хорошо хоть в баню сходила, и больше двадцати лет разница, и невозможно от нее оторваться, безумие, полнейшее безумие, наваждение, погибель…
– Пяткам холодно, – шепотом пожаловалась она.
Артур дождался, когда она уляжется на большой кровати и закутается в пышную, заботливо разогретую на печи перину и разметает по подушкам свою мокрую гриву, хитро кося лукавым влажным глазом, в котором плясало пламя алых свечей…
– Потуши, – шепотом попросила она. – Я страсть как тебя боюся…
– Меня боишься? – Он скинул одежду, привычно повесил в изголовье патронташ с клинками, в последний раз попытался прислушаться к звукам за стеной.
Кажется, там было все спокойно, Лука постукивал прикладом, как договорились, позвякивала сбруя, кашлял на своей половине бессонный старец. А большего Артур не успел услышать, не сумел заглянуть дальше, потому что ее медовый аромат настойчиво лез в ноздри, кажется, склеивал не только обонятельные центры, но весь мозг склеивал, превращая его в сплошной комок желания, в первобытного самца, которому уже наплевать, далеко ли опасность и доведется ли встретить рассвет…
Не в силах больше противиться подкатившей волне безумия, откинул перину, взял в рот большой палец ее влажной, еще розовой ножки. Он сосал этот палец, постанывая, вбирая его в рот очень глубоко, прихватывал его зубами, чувствуя, как девушка начинает потихоньку дрожать.
Все сильнее и сильнее… Кажется, она слабо отбивалась и пыталась прикрыть межножье ладошками и снова бормотала что-то о слишком ярком свете, но Артур слушал не ее голос, а ее нутряной, нарастающий рык, дрожание ее мышц, усиливающееся с каждой минутой, превратившееся уже в счастливые конвульсии…
– Сладенький, сладенький мой, да, да, иди же…
Потом он выпустил ее палец изо рта, к пальцу с губ потянулась нитка слюны… Ее голова моталась из стороны в сторону, Коваль жадно разглядывал капли влаги на ее ключицах и ряд белых блестящих зубок в ее открытом рту.
– Прошу тебя, сладенький…
Он сдержался, поражаясь тому, насколько много резервов сохранил его потрепанный организм. Кажется, за последние несколько лет не случалось ничего подобного, а жена – не в счет, жена – это родное, это вечное, но, боже мой, неужели влюбляюсь в эту простушку, в эту… в эту…
Он перебирал губами все ее пальчики на ногах, затем положил ладонь ей между ног, и ладонь моментально намокла. Варвара с таким напором рванулась всем телом навстречу его руке, что Коваль едва не слетел с широкой постели. Он все еще медлил, распахнув ее целиком, ощупывал взглядом, шарил руками по ее мощному, мускулистому телу, по нелепым кудрявым волосикам под мышками, а она обоими локтями закрыла пылающее лицо, выставив грудь…
Он рывком передвинулся выше и улегся так, что его язык смог свободно ходить между ее губок. Он упал боком, щекой на колючую простыню, едва удерживая ее обезумевшие бедра в руках…
Кажется, она стонала, вначале тихо, стесняясь себя, затем громче, во весь голос, колотясь в медовых спазмах…
Язык очень быстро устал, пришлось запускать свои губы внутрь ее губ, чтобы проникнуть максимально глубоко… Где-то краешком рта он чувствовал ее вставший клитор, иногда доставал язык из сладкого пекла, чтобы присосаться к нему. Артур неожиданно вспомнил, что у него действительно длинный язык, внутри он ухитрялся вращать им и немножко загибать кончик.
Другим краешком сознания, тем краешком, который оставался настороже и пытался играть роль критика, Коваль сознавал, что совершает очередную глупость, пытаясь понравиться этой девчонке в постели. Она и так ловила с ним алмазы и вовсе не нуждалась в доказательствах его мужественности и изощренной постельной ловкости, но он ничего не мог с собой поделать и вел себя как пятнадцатилетний сопляк, а не как хозяин страны, потому что…
Потому что, кажется, он бесповоротно втюрился.
Бес в ребро, вот как это называется!
Варвара рычала и беспрерывно пыталась вырваться и тут же с яростью прижимала его голову, впивалась ногтями в загривок, в плечи, ненасытно требуя все новых ласк, которых никогда до этого не получала.
…Артур протягивал руку вверх, она жадно набрасывалась ртом на его пальцы. Но ему всего лишь нужна была слюна… чтобы смоченным пальцем войти в нее сзади… Теперь его уставший язык где-то внутри ее жаркого мироздания, через тонкую перегородку встречался с его же пальцами…
Она кричала…
Он ожидал большего? Нет, он и помыслить не смел. Он вел себя деликатно и нежно? Да, первые две минуты, после время исчезло. Она играла и подыгрывала? Нет, она успела шепнуть – когда я трахаюсь, становлюсь животным, самой страшно. Он опасался неудачи? Да, пока не коснулся ее губами. Подушки летели вниз, на расстеленные домотканные ковры, и квас из покатившейся фляги пузырился на половиках.
Он стонал под вспухшими ее губами, под бешеным скольжением языка, в сплетении ее пышных горячих мускулов. Распластав его запястья, оседлав грудь, извиваясь, сползала ниже, бороздя ногтями плечи, успевая пробежать ртом каждый сантиметр запрокинутого горла, ключицы, сосков. Выдергивая волосы, одной пятерней проходила сверху вниз по лицу, почти насильно запуская пальцы глубоко в рот, второй исступленно мяла его ягодицы, сама терлась, обвив бедрами колено, потом принималась вздрагивать все чаще, бросалась сверху, обмякнув…
Терзала бесконечно, чередуя боль с наслаждением невозможным, так что он не успевал изумляться незнанию собственного тела… Наконец, напрягая и его, и себя, предельно откинувшись назад, пропустила его внутрь, не давая малейшей инициативы, рвалась пополам…
На самой почти вершине, среди всхлипов бессвязных, Коваля ждало очередное приятное потрясение. Варвара материлась… Отчетливо, вкусно подбирая слова.
Какое-то время, уткнувшись носом в щель между подушками, Артур восстанавливал зрение и слух. Вот собака залаяла, вот прошелся по двору Лука, подволакивая правую ногу, вот ночная птица вспорхнула на ветку…
Он подвигал руками, нащупывая ее плечо, следовало после любви девушку приласкать, сказать, какая она прелестная, и все такое… Следовало, но сил не осталось.
– Хорошо было, да? – рассмеялась она осипшим голосом.
– Хорошо… – вздохнул Артур. – Ты… ты всегда так ругаешься?
– А чо, тебе не нравится? Я и не помню, что говорила.
– Да ладно…
Он попытался представить матерящейся Надю ван Гог и не сумел. По мере возвращения сознания в мозг вползла иная мысль.
– У тебя в Чите есть парень?
Она глотнула кваса из горлышка, пристроилась рядом, обвила его поперек живота.
– То есть, то нет. Он в тайге… караваны китайские грабит.
Чуть ли не с гордостью сообщила.
– Тебе что, нравятся… такие?
– Ага. Мне удальцы нравятся.
– Так Бялко тоже караваны грабили.
– Не, те наших грабили, опарыши!
– Ну а я, не удалец?
Она пожала плечами.
– Ты, это… Не принижайся уж больно.
Коваль рассмеялся.
– Он дурной, Саня, – продолжила Варвара. – Под сорок, а дурной. Знаешь, какой крутой? Его все боятся. Если я что не так, ну, загуляю с кем, побить может.
– Кого побить?
– Ясное дело, меня.
Коваль растерялся.
– Ты же вроде – атаманша.
– Ну что с того? Все же знают, что он мой мужик.
– А ты от него гуляешь и не боишься?
– Ну, боюсь немного. Не убьет же, все равно любит, товара как навезет – девать некуда…
– Так ты с ним… за деньги?..
– Да не, у нас денег-то нету… Просто нравится. Никого не слушает, как скажет, так и будет.
– А ты спала с кем-нибудь за… за что-нибудь? – осмелел Коваль.
– Было дело по молодости, – она усмехнулась, вспоминая. – Интересно было, как оно. Взяла и пошла с ними. Ничего, потом дружить стали, хорошие. Двоих потом буряты убили.
– С ними? Их что, несколько человек?
– Ну, там, трое… Одного-то я знала, с нашего городка. Тоже сейчас в тайге… неизвестно, вернется ли.
– И как тебе трое?
– А здорово. Вот такой струмент у одного был! – Она показала от локтя. – Ну, прикинь, мне так понравилось…
– А с женщиной… ты была?
– Ой, я, наверное, уже все прошла. Хотя мать чуть волосы все не повыдергала, ха-ха… Все нужно спытать, аль я не права?
– Ммм, – сказал Артур. Он хотел бы ее возненавидеть, или презирать, или найти нечто глобоко неприятное и раздуть это неприятное до размеров вселенной, но пока ничего не получалось.
Чем дольше он старался ее принизить, тем отчетливей понимал, что легко не отделается. Как это происходило десятки раз до этого. И не потому, что Варвара непременно увяжется за ним в Питер, а потому что он уже оставил ей кусочек себя…
– Мы с девчонками к Тарасихе в баню ходим, у нее – отличная баня, между прочим, – она своим шепотом щекотала ему ключицу. – Еще до Большой смерти строили. В городе есть, там второй этаж, прикинь, на крышу выходит. Ну, будто такая, как сказать…
– Терраса, – подсказал Артур.
– Ну да, с навесом. Можно напариться, выйти, кваску попить, все дела. Здорово, тебе сверху видно, а тебя снизу нет, прикинь?
– Здорово.
– Ну, напарились мы как-то, девчонки ушли, а мне попить захотелось. Стою себе, болтаем со старухой-банщицей, вдруг гляжу – на меня какая-то девка пялится так, не отрываясь. Ну, смотрит и смотрит, ладно, не жалко. Она потом подходит, то-се, познакомились, двадцать семь лет ей, красавица. Хмелем меня угостила, поехали, говорит, ко мне. Я думаю – чо не поехать, поехали, ага. А эта, Наташа ее зовут, мы потом подружились, встречались часто, я у нее как-то неделю жила, когда батя в запой ударился…
– Лучше, чем с мужчиной?
– По-другому… – Она перевернулась на живот. – Не знаю, Наташка заместо сестры мне была, ласковая очень. Зацелует, заласкает всю, аж мурашки по телу. Цветы мне дарила, ну, как пацан, даже неудобно…
– Поссорились?
– Не, мы не ссорились… она взамуж пошла.
– Вот как, – не слишком содержательно отреагировал Коваль.
– Артур… – Она водила ему пальцем вокруг пупка. – Артур, ты ведь не улетишь без меня?
– Кто тебе сказал, что я улечу? – Он изобразил удивление. – Мы будем искать дацан, там мои друзья…
– Тулеева сказала, – перебила Варвара. – Она мне еще раньше гадала, несколько раз. И велела, чтобы я не зарилась, иначе конец.
– На меня чтоб не зарилась? – рассмеялся Артур. – Кому конец?
– Мне конец, – Варвара протянула руку и прихлопнула две последние свечи. – Тулеева нагадала, что не жить мне, коль за тобой поеду.
– Так чего ж ты поехала, если веришь ей?
– Потому и поехала, что верю. Тулеева сказала – если не поеду, тебя убьют…

12
СМЕЩЕННЫЕ МИРЫ

Президент задумался, но по достоинству оценить благородный порыв девушки не успел. В дверь заскреблись.
– Господин Кузнец, хозяин приглашает вас вниз. Скоро полночь.
В подвале собрались перед той же широкой, обитой железом дверью. Артур уже давно сообразил, что резиденция Повара Хо когда-то являлась придорожным мотелем, а в подвалах располагались просторный гараж для постояльцев и автомастерская. Там, где хозяин разместил свое загадочное зеркало, раньше стояли подъемники, а по стенам ютились верстаки с тисками, сверлильными станками и прочей слесарной утварью.
Китоврасу не стало лучше, но самые страшные раны на боку и на животе почти затянулись. На подстеленные шкуры и на ошкуренный дощатый пол натекла небольшая лужица крови: это была очень странная, голубоватая кровь, она упорно не желала сворачиваться, а превратилась словно бы в озерко жидкого металла и ярко отражала дрожащий свет ламп. Прислужники внесли четыре лампы на треножниках и бесшумно удалились.
– Со мной останется только Белый царь, ведь это он услысала амулет, – сказал Повар Хо. Для ночного представления он переоделся в черное, на макушку натянул черную вязаную шапочку и даже лицо натер углем. – Белый царь пусть наденет черный плащ и тозе натерет лисо. Мы долзны сделать все возмозное, стобы не отразиться в зеркале.
Бродяга, Варвара и слуги послушно покинули помещение. Артур накинул не слишком чистый плащ, скроенный, скорее всего, из бархатного занавеса ближайшего драмтеатра, и внимательно оглядел мастерскую. Пахло сыростью, мышами и звериным потом. Лампы чадили, дым свивался кольцами, вентиляционные трубы тихо пели, подпевая ночным таежным ветрам. Китоврас тяжело всхрапывал, напрягал ноги, связанные веревками, выпускал и втягивал когти.
Коваль ждал чего-то необычного, но Повар Хо, похоже, не собирался играть в грозного чародея. Он попросил не двигаться и не стараться заглянуть в зеркало, замурлыкал какую-то песенку, раскурил трубку и вообще стал похож на доброго дядюшку. Если бы не боевая угольная раскраска и костюм ниндзя, вполне можно было представить ночные бдения двух бывших послушников как мирную беседу двух давних друзей.
– Вы, лусские, слиском сентиментальная, – ни с того ни с сего заявил Повар Хо, развязывая узлы по краям полотнища, скрывающего зеркало.
– Надо же, тебе известно такое сложное слово, – рассмеялся Коваль. Он уже не ждал, что хозяин постоялого двора ответит вразумительно, но на сей раз просчитался.
– Мне известно много слов, я рос в семье палтийного лаботника. Казется, так это раньше называлось, – Повар Хо развязал второй узел, из-под полотнища показался краешек громадной дубовой рамы. – Сентиментальность – холосая касество для певца и музыканта, но она способна погубить народ воинов. Вас тоснит, если приходится скусать животное, к которому вы привязались вот тут… – Повар Хо постучал себя в области сердца. – Вы пласете, если надо сварить супчик из васей любимой птички. А сто такое птичка? Сто такое коска или змея? Это мясо, и нисего более. Народ воинов, которые позалеют своих лошадей и собак, когда наступит время голодать, погибнет. Мы не такие, Белый царь…
Повар Хо дернул за край, и зеркало обнажилось. Коваля ждало еще одно разочарование. Ничего загадочного или сверхъестественного он не заметил. Мутное, испещренное сотнями царапин и наплывов, почти серое от времени стекло. Следы дождей, пожаров и сырого воздуха по краям, каверны и пузыри в амальгаме, тусклое, нечеткое отражение светильников и входной двери.
– Ах, мы, воины Поднебесной, не такая. Велоятно, наши певсы и музыканты не менее сентиментальная, сем ваши, и так же способна вызывать слезы. Однако селовека долзен быть рационален. Если мясо годится в пищу, значит, оно должно слузить человеку на плокорм. Глупо умелеть только потому, что жаль любимого кота. Как ты думаешь, отсего эта конь с человеческим лисом так ослаб? – внезапно сменил тему Повар.
– У него несколько серьезных ран. Бродяга положил ему снадобья в раны, но потеря крови…
– Стой, не продолзай, – сделал запрещающий жест хозяин. – Это именно то, о сем я только что говолила, но ты снова меня не услысал. Вы стланные люди, русские, во всем исете мелодию, созвучную тому, что у вас тут… – Хо снова выразительно постучал себя в области сердца. – Эта конь плискакал из смещенного мира. Ах, сколее всего, он заблудился, он действительно поста ребенка. Но умилает он не от потери крови, а по той зе причине, по которой умилает щука или линь на белегу реки.
– Ты хочешь сказать… что он задыхается?
– Тебе осень повезло, Белый царь. Хотя я не уверена, сто ты назовешь это везением. Если в полночь нам удастся велнуть его, ты мозешь расситывать на благодарность бесов из смещенного мира. Я только тризды, клаем глаза, видел их, русских бесов.
Артур открыл рот и снова закрыл. Умные слова кончились. Он снова столкнулся с тем, во что разум упорно отказывался верить.
– Могу я посмотреть на зеркало ближе?
– Смотли, только не заглядывай.
– А что будет, если я загляну?
– Сплоси об этом у беса, сто сидит в твоем зеркале.
– И то верно, – хлопнул себя по лбу Артур, но не успел он развернуть тряпицу, как джинн заговорил прямо за пазухой.
– Вблизи находится объект, по своим целевым характеристикам приближающийся к коммуникационному устройству, которое позволяет нам общаться. Однако объект, условно названный «большое зеркало», обеспечивает кратковременные сеансы двусторонней телепортации лишь для существ, организмы которых обладают иными физическими характеристиками, нежели традиционная разумная раса, обитающая на поверхности планеты… Сразу же, для справки, предвидя вопросы повелителя. Существо, находящееся в связанном виде, относится к одному из подвидов, располагающих возможностями для двустороннего перехода.
– Уфф… – потер виски Артур. – Откуда он тогда, этот китоврас? С другой планеты, или они вроде вас, в недрах осели?
– Да. Нет. Наиболее точный и краткий ответ, доступный твоему пониманию, звучит так – «большое зеркало» обеспечивает коммуникацию с иным пространственно-временным континиумом, расположенным в той же условной точке космических координат.
– Не перезивай, Белый царь, – рассмеялся Повар Хо, глядя на озадаченную физиономию Коваля. – Я тозе нисего не поняла.
– Нет, нет, я понял, – разволновался президент. – Хувайлид, дружище, ты хочешь сказать, что этот коняка, который меня приворожил своим амулетом, – что он из параллельной реальности?.. Извини, но я тоже не знаю, как верно сформулировать.
– Да. Нет. Не располагаю точными сведениями, – неожиданно легко сдался джинн. – По данным, оставленным в моей памяти летучим народом, обозначенные тобой «параллельные реальности» существовали всегда, в том числе на этой планете. Но летучий народ отказался от их исследований ввиду физической невозможности проникнуть в пространство, где нарушены, а точнее – изменены многие жесткие физические величины…
– Так вы тоже не можете? – удивился Артур. – А я уж, грешным делом, считал бабочек кем-то вроде богов.
– Разумные организмы летучего народа не предназначены для функционирования в смещенном мире, – признался джинн. – Для сведения повелителя. Некоторые данные, обнаруженные мной в гроздьях памяти, позволяют с известной долей вероятности утверждать, что существа, подобные данному, в определенные периоды времени соседствовали с человеческой расой на поверхности планеты. Есть также основания утверждать, что несколько разумных рас покинули привычное для тебя пространство и адаптировались в пространстве-аналоге, которое действительно можно обозначить выражением «смещенный мир».
– И кто… кто там еще живет? – внезапно осипшим голосом спросил Артур. Он обошел зеркало сзади, потрогал деревянную раму, внимательно изучил стершееся клеймо с иероглифами. Ничего особенного, стекло как стекло, только очень большое.
– Да. Нет. Нет возможности точно ответить на вопрос повелителя. Летучий народ не исследовал смещенные миры. Если великодушный повелитель настаивает, я изучу проблему более пристально. Полагаю, что образованнейшему из земных владык будет интересно обратить внимание на следующие сведения, хранящиеся в библиотеке грозди – есть основания утверждать, что временной поток в некоторых смещенных мирах перпендикулярен потоку данного измерения, в котором мы сейчас находимся. Поэтому в точках столкновения вероятны темпоральные флуктуации, вплоть до псевдорелятивистских эффектов…
– Не паясничай, – рассеянно одернул джинна Артур. – И прекрати мне голову морочить. Зачем мне знать про всякие эффекты? Я спросил, с кем мы можем столкнуться, когда приведем сюда первые поезда.
– Есть основания предполагать, что с увеличением суммарной мощности мозгового излучения человеческих особей количество точек столкновения резко уменьшится, вплоть до полного исчезновения. Данное явление имеет место в европейской части континента, ввиду высокой плотности населения.
– Выходит, опять все в нашу плотность упирается? – печально рассмеялся президент. – Хувайлид, а ты можешь спрогнозировать, что бы случилось, если бы после Большой смерти уцелело… ну, скажем, всего пара миллионов человек?
К немалому изумлению Артура, джинн впервые надолго задумался.
– Экстраполяция затруднена ввиду неустойчивости интегральных составляющих уравнения. Если я верно понял ход мыслей мудрейшего из смертных, то поставленная задача имеет несколько верных решений. Постепенное вытеснение и замена довлеющей разумной расы происходит и в настоящее время. Массовая гибель популяции в результате эпидемии была обусловлена пороговым значением загрязнения…
– А ну, не умничай, а то зеркало разобью! – прикрикнул президент. – Насчет грязи я и так понял. Не будем о грустном, лучше скажи, с кем еще в Сибири придется войскам схлестнуться?
Коваль болтал с джинном и со все возрастающим любопытством следил за приготовлениями Повара Хо. Повар еще раз проверил, надежно ли заперты двери, затем унес в сторону, к стенке, две из четырех ламп, убрал несколько разбросанных по полу табуреток и принялся скатывать ковер. Под ковром обнаружилась железная пластина диаметром метра три, похожая на крышку от котла…
– В библиотеке грозди имеются ссылки на ряд персонажей славянского языческого фольклора… – продолжал бубнить джинн, – …которые вполне могли быть реально существовавшими разумными существами, представителями подвидов того, что вы называете «хомо сапиенс», либо отличных от него видов разумных. За последнюю тысячу лет библиотека почти не пополнялась, ввиду того что серьезные изыскания на планете были давно свернуты. Однако обнаружены свидетельства существования как отдельных знаковых персонажей, так и целых народностей. К примеру, так называемая вами Чудь белоглазая – один из этносов, заселявших северо-запад России. Историки летучего народа полагали, что в период массовых гонений чудь белоглазая сумела приспособить организмы к реалиям одного из смещенных миров…
Джинн замолчал так же внезапно, как начал разговор. Коваль уже привык к неожиданным обрывам связи, однако на сей раз слушать было чертовски интересно. Он даже вытащил зеркальце, потер его со всех сторон, пощелкал по нему пальцем, но джинн не появлялся.
– Помоги мне, – позвал Повар Хо. – И не тлогай своего ручного беса, он больше не смозет с тобой говолить. Когда мы отклоем зеркало, ты поймешь… Дазе меня будет плохо слысно.
– А ты уверен, что мне тут имеет смысл присутствовать? – засомневался Артур. – Не то чтоб ворожба твоя пугала, но я тут вроде как лишний.
– Увелена, увелена, – закивал китаец. – Ты спасала китовласа, ты мозешь полусить награду.
Артур ухватился за скобу, приваренную с краю трехметровой железной крышки. Крышка оказалась дьявольски тяжелой. Кряхтя, мужчины в три захода сдвинули ее в сторону. Под крышкой оказался… колодец, прикрытый слоем черного плотного полиэтилена. Снизу дохнуло холодом.
– А разве… уфф… разве мы уже не открыли зеркало? – Президент разогнулся, потирая поясницу.
– А ты поверила, сто вот эта кусок дерьма – и есть настоясяя «болсая зеркало»? – захихикал китаец. Он подошел к заляпанной, грязной поверхности, постучал по ней кулаком; зеркало отозвалось гулко, плаксиво, словно пожаловалось на тяжкую судьбу. – Ты поверила. Поверила. Ха-ха. Я зе не зря сказала, сто вы, русские, слиском довеляете позывам своей селдечной мысцы. Смотли сюда – настоясяя зеркало здесь. Я сплятала его в колодсе много лет назад. Неузели ты думала, я такой дулак, стобы всем показывать мое сокловище? Его восемь раз лазбивали и сетыре раза воровали, пока я была далеко. Но они воровали не настоясяя зеркало, а одну из нелепых серебряных стеклясек, ха-ха-ха…
Внезапно Ковалю показалось, что он стал хуже слышать. Словно между ним и Поваром заструилась прозрачная вата. Китаец продолжал болтать, на его черном, перемазанном сажей лице сияла довольная улыбка, но голос как будто доносился из дальнего угла дома. Что-то случилось и с зеркальцем Озерников, которое Коваль держал в руке. Изображение потемнело, Артур уже не видел своего лица, только неясное пятно. Показалось, что снова возник Хувайлид, в расшитой чалме и красном халате, он что-то говорил, губы шевелились, но ни слова понять было нельзя.
Повар Хо скатал полиэтилен. Колодец смотрел на Артура, точно жерло голодной пушки.
Что-то поднималось из глубины.
Одновременно ослаб свет всех четырех масляных ламп. В лампах все так же пышно танцевало пламя, но снаружи сгущались тени, словно огонь душили незримые, но плотные лапы. Артур уже почти не видел китовраса, зато кровь диковинного разумного зверя начала светиться.
– Не смотли в колодеса, – серьезно предупредил Повар Хо. – Когда я сказу, бери своего друзка под грудь и поднимай, стобы отлазился его амулета. Для того амулет ему и назначен, стоб отлажаться…
Артур все еще ждал, что колдун хотя бы произнесет пару страшных заклинаний, повоет, попляшет, одним словом – ждал ритуала, на которые были богаты русские Озерники. Но Повар ничего не делал. Ровным счетом ничего, он даже не погасил трубку. Он уселся на самом краю колодца, свесил туда голые пятки и внимательно наблюдал, как Коваль мучается с раненым кентавром.
Оказалось не так-то просто почти в полной темноте приподнять и подтащить его к колодцу. Но неприязни или отвращения не было; напротив, ощутив ладонями и животом, как мерно стучат два сердца, Артур испытал что-то вроде маленького оргазма. К счастью, далеко тащить китовраса не пришлось. Нащупав на грязной груди, среди шрамов и жестких кудряшек, медальон, Артур непроизвольно заглянул в колодец… и уже не смог оторвать глаз.
Жидкость стремительно заполняла ствол, состоящий из бетонных колец. Сразу стало ясно, что это никакая не вода, а что-то совсем иное, густое, блестящее, слегка отражающее свет ламп, но в то же время несущее собственный стальной блеск. Жидкость и была настоящим зеркалом. Внешне очень похоже на ртуть, но Артур совершенно не ощущал признаков отравы. Он вообще ничего не ощущал, кроме холода и давящей тишины. В какой-то момент его пронизало острое чувство дежа вю, словно он опять, как тогда, в молодости, стоял перед распахнутым шкафчиком номер шесть, затаившемся в подвале института. Словно вот-вот должна была открыться дверь в неведомый, смещенный мир…
– Давай вдвоем, – старый китаец резво обежал колодец, подставил плечо. Артур скорее угадал его слова, чем услышал.
Зеркальная жидкость достигла верхней кромки колодца, после чего стало немного светлее. Артур убедился, что ни он, ни Повар Хо в этом загадочном зеркале не отражаются. В нем не отражался даже бетонный потолок со свисающими проводами и паутиной.
Зато в нем моментально отразилась свастика, укрепленная на груди китовраса. С той стороны, из таинственного Зазеркалья, ответно полыхнул угольно-черный глаз. Мелкие камни на свастике вспыхнули, словно елочная новогодняя гирлянда.
Повар Хо молча смотрел вниз.
Сверкающая, свинцово-синяя поверхность ничего не отражала, кроме очертаний диковинного амулета, а камень в крестовине вспыхивал, как маяк, посылающий сигнал в глубины чужой вселенной.
– Ну, что теперь? – склонившись к уху Повара, осведомился Артур, когда руки уже начали дрожать от напряжения. Он не мог постоянно удерживать над пропастью тушу весом в несколько центнеров. Голова кентавра болталась из стороны в сторону, от его лохматой шевелюры шел резкий, соленый запах.
– А? Сто такое? – очнулся хозяин. – Сто теперь? Нисего теперь. Давай его полозим помягсе и отойдем.
Крепко ухватив Артура за рукав, китаец увлек его в дальний угол мастерской. Потом они в потемках пили чай из бронзового чайника, и в чае не плавали ни живые карпы, ни рубленые коты. Ароматный красный чай, с шишечками и соцветиями, – то, что нужно путнику после баньки и бурной любви. Они прихлебывали чай и снова судачили о храме Девяти сердец, о хитрых настоятелях, о лабиринтах. Повар Хо выспрашивал, как и что изменилось в его отсутствие, и Коваль уже окончательно расслабился, погрузился в дрему воспоминаний и потому слегка вздрогнул, когда это произошло.
В подвале появился еще кто-то, кроме них двоих и раненого. Не надеясь на зрение, Артур прибег к боевой практике Качальщиков. Когда-то его учили ориентироваться во мраке и драться при полном отсутствии света, полагаясь на внутреннее чувство пространства. Много раз искусство Хранителя силы спасало от смерти. Коваль расслабил дыхание, нащупал точку в метре от себя и повел ею, как указкой, стараясь заглянуть туда, где остался раненый.
Ничего не получилось. Ментальный сигнал отражался и рассеивался. Там, в кромешной тьме, что-то происходило, и зеркало больше не светилось, точно кто-то выключил подсветку.
Миновало еще несколько томительных секунд, и тут Артур увидел…
Во-первых, жерло колодца больше не зияло в полу подвала, напротив, оно показалось теперь светящимся трехметровым кругом, точно поставленным на попа, а пол, стены и потолок, соответственно, сменили свои координаты. Ковалю показалось, что он не сидит больше на колченогом табурете, а висит, точно космонавт, потеряв ориентацию, с запрокинутой головой, и смотрит не вниз, а вверх, а навстречу, из ртутной глубины, выглядывает противная, хитрая рожа с кривым шрамом и деревянным крестом на шее…
Из колодца вынырнул карлик, квадратный, слегка сгорбленный, в темно-синем кафтане и таких же штанах, босой, подпоясанный сразу двумя или тремя кожаными сыромятными ремнями с портупеями. От него так резко дунуло чесноком и волчьим духом, что у Артура не осталось ни малейших сомнений в реальности гостя. При своем невеликом росте карла мог похвастаться шеей и плечами тяжеловеса, в левой руке он сжимал что-то вроде кнутовища, многократно обмотанного вокруг локтя.
Гость скользнул цепким взглядом по замершим людям, широко зевнул, обнажив неожиданно мощные клыки, и склонился над распластанным кентавром. Его волосатые босые пятки оставляли на бетоне мокрые следы.
«Надо было кентавреныша развязать, – запоздало подумал Коваль. – Не ровён час, надают по башке за грубое обращение…»
Кто и почему должен надавать по башке, Артур представлял довольно смутно. Повар Хо молчал, а на попытку что-то спросить умоляюще прижал палец к губам. Карлик присел на корточки, с его шеи, на веревке, свисал крест, но крест не христианский, а нечто, вырезанное из дерева, отдаленно напоминавшее свастику, с таким же ярко блестящим камнем по центру, что светился на груди мальчика-коня.
При попытке рассмотреть гостя во мраке более подробно Артур едва не свалился с табурета. С гравитацией творилось что-то неладное. Если зажмуриться и отказаться от других органов чувств, так великолепно развитых в молодости под руководством Хранителя силы, то можно было убедить себя в правильности и честной трехмерности мира. Стоило Ковалю на секундочку расслабиться, снова вытянуть во мрак щупальца осязания, как мир вставал на дыбы, колодец свешивался сверху, а сам Артур, заодно с невозмутимым Поваром Хо, повисал на отвесной стене. Оказалось весьма непросто наблюдать за событиями в положении бескрылой мухи, уцепившейся за край табуретки.
Но в следующее мгновение Артуру стало не до проблем с земным тяготением. Из зеркала выпрыгнул волк, за ним – еще один. То есть это, конечно же, были никакие не волки. И не только потому, что волки не носят сбруи с карманами и защитной, усаженной гвоздями, чешуи на брюхе. И даже не потому, что их передние лапы были слишком широки для волка и слишком коротки, по сравнению с задними, и не по причине сверкающих металлических коронок на клыках. Артура подобная театральщина могла только позабавить, он успел немало насмотреться на ряженых зверушек.
Это были не волки, потому что они разговаривали.
– Подымай за задние, – сиплым простуженным голосом скомандовал карла. – Давай, подымай, ну!
– Клопомор, путы-то развяжи, – огрызнулся первый волк. – Нешто зубами лезть? Порву ляхи ему.
– Аль копытом шмякнет, – хихикнул второй волк.
Этот вымахал гораздо крупнее первого, и в его фигуре еще больше прослеживалось человеческого. В темноте Артур не мог точно распознать цвета, да и силуэты хищников сплетались в комок, не позволяя нормально себя рассмотреть.
– Вместе взяли, сюды, держи, – приказывал карла.
– Клопомор, подседай под выю ему, что ли, – раздумчиво цыкнул зубом первый волк, протискиваясь китоврасу под брюхо.
Тот, кого называли Клопомором, тяжко вздохнул, пробурчал вполне русское, узнаваемое ругательство и взялся за нож. В мгновение ока кентавр был освобожден от веревок.
– Ишь, как его умяли…
– Едва не спыймали, дурня!
– Ага, вот мамка-то задаст сорвиголове… – крякнул Клопомор. Коваль никак не мог разглядеть его бандитскую рожу; очевидно было лишь то, что это не китаец, но не совсем и русский.
– Это твари все гнилостные, аки челядь бесова, – первый волк витиевато выругался. – Прошлый год намяли им бока, да славно плодятся.
– Гаврила, я те стократ челом бил, чтоб ту прорву под Чолоном законопатили, – волку удалось привязать китовраса к спине. – Слышь, дитя туда сверзилось, как пить дать, а зайцы голодные – тут как тутошки, пакость такая.
– Окатыш правду бает, – поддержал приятеля первый волк. – Там уж прорва такая, не то что китоврас, скоро и грифоны провалятся. Надоть заслать лежебок-работничков, нехай жирок сгонют…
Артур сполз с табурета. Пол оказался дьявольски холодным, но на нем, в сидячем положении, не так сильно кружилась голова. Сам того не желая, президент стал потихоньку подгребать руками и ногами, незаметно приближаясь к загадочной троице, оживленно спорящей подле мерцающего зеркала.
Перед погружением в зеркало они разом обернулись. У волков глаза светились тем же сумрачным свинцовым огнем, что и озеро, заполнившее колодец Повара Хо.
– Этот, что ли, мальков чудам возвертал? – протянул младший волк.
– Потешный, поди порты-то уж намочил, – хохотнул второй.
– Ну-кось, подь сюды, человече, – поманил крючковатым пальцем Клопомор. – А вы пошто ржете, оглоеды? Нешто не ясно – он нас чует. Не полено какое, видать – из ведунов. Ты из волхвов будешь, человече? Зачем белых спасал? Подь сюды.
– Не ходи, – простонал Повар.
– А ты, желтое племя, пошто поперек глаголишь? – метнул молнию жуткий карлик. – Небось рыло не треснуло, когда за три дюжины шкур пару семечков отвалил, а?
Волк щелкнул зубами. Повар Хо попятился, хватаясь за сердце.
– Аль позапамятовал, как гостей треба ласкать, чуда-юда ты нерусская? – издевался пришелец. – Нешто забыл, что гостю золотому первая чаша?
– Плостите, плостите меня, – забормотал хозяин. – Я ведь обещала гостю, сто подарю лучсая…
– Не лучшее, а то, что в сердце вросло! – рявкнул Окатыш. – Сокровенное самое – гостю, или без онгонов останешься, гнилое твое рыло!
– Я хотел, я так и хотел! – Хозяин прижал дрожащие ручки к груди. Он шустро отполз задом в угол, ухитряясь при этом непрерывно кланяться, провел спешные манипуляции с кирпичами в стенке и сунул руку в открывшийся потайной шкафчик.
– Что это? – спросил Коваль, когда ему поднесли до невозможности пыльную, грязно-розовую тряпку, покрытую едва заметными, корявыми иероглифами. Повар Хо хранил тряпочку в особом железном сундучке, завернутой в три слоя ткани.
– Это класная повязка великого импелатора Чжу Юаньчжан, – торжественно произнес Повар. Волки вежливо помалкивали.
– Красная? – переспросил Коваль. От реликвии разило дубящими составами, которые наверняка мешали ткани разлагаться. – Я чертовски польщен. Но… зачем она мне?
– Наса великая импелатор Чжу Юаньчжан поднимала восстание против монгол. Против монгольская династия Юань. Чжу Юаньчжан первый надевал класная повязка, и все надевали класная повязка и побездали войска монголов. Чжу Юаньчжан стала импелатор, Поднебесная стала свободная. Класная повязка импелатора досталася внукам. Потом – ее полозили в футляр, потом – завернули в покрывало с благовония… Это самое луцсая вещь у меня. Самая дологая вещь – тебе, Белый царь.
– Спасибо, я тебе тоже что-нибудь ценное привезу, – Коваль попытался закрыть футляр.
– От неразумна детина! – удрученно произнес младший волк.
– Нет, ты долзна надевать повязку, – китаец жестами показал, что тряпочку следует замотать вокруг лба, но не как угодно, а чтобы иероглифы читались. – Делзать повязку так, каздый стоб видел, какой ты Белый царь, длуг китайса Хо.
Артур кое-как справился. Тяжело было оторвать взгляд от Окатыша. Вовкулак зевал почти как человек. На его коронках сверкали искорки от углей ближайшей жаровни.
Он с трудом вспомнил, точно искра в темноте промелькнула. Кажется, в школе на истории проходили. Восстание красных повязок или что-то в этом роде. Но это случилось невероятно давно. И, кажется, пресловутые Красные повязки скинули наследников Чингисхана.
Интересно все закручено.
С повязки на нос посыпалась труха. Коваль недовольно фыркнул.
– Зараза, да он нос воротит, – гоготнул карлик. – Видать, клопов в подарке чует?
– Чует? – весело рявкнул первый волк. – Ну так нечего! Не будет боле чуять, пущай похлюпает!
У Коваля возникло почти такое же сосущее, нервное ощущение, что и тогда в лесу, при виде раненого полкана. Эти существа обладали над ним несомненной гипнотической властью.
Лампы вспыхнули, точно в них разом плеснули бензина. Пламя взметнулось к закопченному потолку, на стенах на мгновение отпечатались тени сидящих мужчин с чайными пиалами в руках.
Артур дышал ртом. Нос ничего не чувствовал, как при сильном насморке.
Колодец опустел.
Китоврас исчез.

13
ХОЕР ТЭЭШЭЭ ЯБАДАЛТАЙ

Тулеев очнулся и сразу понял, что очнулся не на родном, привычном айха, а в очень плохом месте. Совсем не там, куда он хотел бы попасть до своей естественной смерти.
Какое-то время он не чувствовал ни верха, ни низа, ноги беспомощно болтались в пустоте, в легкие вливался сухой, невероятно жаркий воздух, а во рту было кисло от прикушенного языка.
Но самое страшное – он ослеп.
А когда веки послушались, кое-как разлепились, Тулеев подумал, что лучше бы он этого не видел.
Десятки глаз цвета желтого янтаря пристально пялились на него со всех сторон. В первую секунду помертвевшему от ужаса Тулееву почудилось, что глаза свободно парят среди жидкой розово-лиловой каши, похожей на паутину. Это было гадко, но такие неприятные картинки умели вызывать опытные травники и знатоки дурманов. К примеру, давний недруг Повар Хо, этот коварный китаец, бежавший в тайгу от власти Гоминьдана. Он умел варить такие дурманы, что человек целую неделю ощущал себя стрекозой или бобром или застывал, как дерево…
Однако очень скоро Тулеев стал различать отдельные узлы лиловой паутины, убедился, что янтарные глаза слегка покачиваются, перемигиваются, но зрачки у них разные – горизонтальные и вертикальные, узкие, как лезвия ножей, и круглые, похожие на черные рты. Тулеев различал, как вздрагивает и сокращается вся лиловая паутина, окутавшая его тело, и сокращения эти подозрительно напоминали удары сердца.
Его поместили внутрь громадного живого существа, и существо это умело смотреть внутрь себя! Нос Тулеева оказался забит чем-то липким, приходилось дышать уголком рта. В воздухе словно растворили цементную взвесь, от нее першило в горле и рождались постоянные спазмы.
Вскоре обстановка изменилась. Шаман ощутил, что его переворачивают, розовые и лиловые нити расступились, из угрюмой дымчатой глубины надвинулось что-то серое, морщинистое, похожее на хобот слона. Серое, похожее на хобот, оказалось вблизи толщиной с мужской торс, оно повисло прямо перед лицом шамана, дохнуло отвратительной гнилью, так что Тулеев почуял вонь даже с забитым носом, и стало… раскрываться.
Морщинистая труба разорвалась на четыре части, словно разошлись лепестки цветка, и посреди, в самом центре этого чудовищного цветка, открылся рот.
– Радуйся… смертный червяк…
От страха Тулеев обмочился.
Он намеревался поскорее опять закрыть глаза и подождать, вдруг чудовищный сон прекратится, или вместо него, на смену, придет какой-нибудь другой сон… но оказалось, что вторично смежить веки стало невозможно.
Ему что-то вставили в глаза, нечто вроде острых щепок, и каждая попытка сморгнуть отзывалась лютой болью. Очень скоро глаза стали слезиться, затем началась нестерпимая резь, и через несколько минут шаман нерчинского улуса уже ни о чем не мог думать, кроме как об этой боли. Слюна страшного подземного чудища выжигала кожу на лице.
Тулеев стонал, еле сдерживаясь от крика.
– Так ты встречаешь меня… – произнес голос, звенящий, как сотни натянутых жил. – Последний из рода хоер тээшээ ябадалтай. Ты – последний уцелевший, кто искренне служит мне… Ты – слаб и труслив, но я сделаю тебя эзэном… Ты последний из рода тех, кто годен служить на две стороны, своей добровольной смертью ты откроешь путь. Ты станешь моим тушууром, кнутом для усмирения непокорных…
Тулеев хотел возразить, что вовсе не собирается раньше времени сходить в могилу… однако, стоило ему опрометчиво раскрыть рот, как между десен возникли такие же острые распорки. Словно две или сразу четыре жилистые, омерзительно-скользкие лапы растянули его челюсти, порвали губу и принялись пихать что-то в глотку.
– Ты жалок и слаб, червяк… – губы Эрлиг-хана шептали совсем близко. Иногда демон произносил давно забытые слова, и Тулееву приходилось только догадываться, что хотел сказать повелитель нижнего мира. – Ты урожденный удха, твой дед и отец камлали, и ты камлал и заступался за жалких и слабых червяков… но ты никогда не верил в меня, ты не верил, что я существую. В этом слабость вашего паршивого рода, вы – ублюдки, вскормленные гордой матерью землей и укрытые ласковым одеялом вечного неба… Никто из вас не верит в могущество духов. Ты настолько глуп, что ради тебя мне пришлось создать этот нелепый рот. Ведь вы, жалкие червяки, не способны воспринимать мысль без колыхания воздуха. Смешно… мне приходится убеждать трясущуюся плоть, мне приходится вспоминать ваш скудный язык, и только потому, что ваш ущербный мирок стал слишком… слишком ядовит для нас. Ткань между мирами ороговела, она не пропускала нас тысячи лет…
Тулеев ощутил, как лиловые путы, обвившие его конечности, затягиваются все сильнее. Ему показалось, что сейчас руки и ноги вырвутся из суставов, он уже представил себя безногим и безруким обрубком, но действительность оказалась страшнее его догадок.
– Теперь слушай… – нашептывал повелитель. – Я выделил тебя из своры… Песок наших дней бежит быстро, слишком мало крови пролилось для того, чтобы миры совместились. Я дам тебе свои глаза, чтобы ты научился видеть чуть дальше своего паршивого носа…
Не успел нерчинский шаман осмыслить сказанное, как дикая боль пронзила его череп. Два раскаленных когтя воткнулись в его глазные впадины. Еще секунда – и Тулеев лишился глаз, но не успел он собрать в легких достаточно воздуха для крика, как в пылающие глазницы снова что-то вторглось. Тулеев чувствовал, как на щеки стекает кровь, как она заливает незащищенную шею и грудь под одеждой, а на месте привычных глаз ворочались желтые комки. И вот, наступил момент, когда он снова смог видеть, и новое зрение настолько потрясло бедного бурята, что он забыл о боли.
Повелитель подарил своему верному слуге два собственных глаза. Боль отступила, вместо нее, гремящей волной, нахлынул восторг. Шаман видел одновременно себя – тщедушное распластанное тельце в изорванном парчовом тэрлиге, и грозное чудовище, нависшее над слабым человеческим телом. Могущественный эзэн вовсе не занимал собой весь мир, просто нижний чертог вселенной оказался совсем не так устроен, как привычная твердь, здесь расстояния, мысли, звуки и свет взаимодействовали совсем иначе. Тулеев успел увидеть край своего мира, привычный, щемяще-знакомый ультрамариновый полог тайги, а за ним – следующую полосу леса, отделенную излучиной реки, сочно-зеленую подкову лиственниц, окружавшую родовое кладбище.
Тулеев успел догадаться, что можно взмыть высоко в небеса и оттуда с упоением, с замиранием нервов, следить за изломами соседних, не менее чудесных вселенных, где передвигались демоны и духи, еще более дивные и непонятные, чем повелитель нижнего мира. Оказалось, что вселенная вовсе не делится на небо, землю и нижний мир, а дробится на гораздо более сложные структуры, названий которых Тулеев не представлял и описать сумел бы вряд ли.
– Каково тебе, червячок? – прогрохотал Эрлиг-хан, и шаман моментально вернулся от восторга к предчувствию собственной близкой смерти. Он хотел ответить владыке, что готов служить ему, но давно перестал ощущать занемевшие скулы и пересохший язык.
– Я дам тебе крылья… ты полетишь, чтобы пролить кровь… у тебя будут глаза, чтобы увидеть под слоем камня то, что забыли, и крылья, чтобы добраться туда быстрее прочих…
Эрлиг-хан снова изъяснялся загадками, но несчастный бурят почти не слышал свистящую речь хозяина. Два ледяных когтя вспороли халат на его спине, затем руки вывернули еще сильнее, и Тулеев ощутил, как неторопливо вскрывают кожу на его вывернутых лопатках. Удивительное дело – чем дольше повелитель мира мертвых мучил своего избранника, тем нечувствительнее к страданиям тот становился.
Крылья. За спиной с влажным шорохом развернулись и сложились крылья. Тулеев прислушивался к своим ощущениям. Он почему-то до сих пор не умер. С трудом, но дышал отравленными газами преисподней. Лишенный зрения – стал зрячим. Он никогда еще не был таким зрячим, хвала повелителю!
– Чтобы ты поверил и перестал сомневаться, осталось последнее… твое сердечко. Что же ты трясешься? Разве тебе нравится жить, зная, что отпущено жалких пятьдесят или даже восемьдесят лет, а потом твое мясо станет добычей земляных червей? Мне смешно произносить это… вы называете это долгим веком человека, убогие твари неба. Ты будешь жить как истинный эзэн…
Миг спустя раскрытый цветок с губами свернулся серым хоботом, и этот хобот влез шаману в распахнутый рот. Тулееву казалось, что противная колючая змея шурует у него уже где-то в желудке, а затем словно игла впилась в левую сторону груди и уже не отпустила, медленно проворачивалась, пока он не потерял сознание.
Когда он очнулся, причин для тревоги не существовало. Никаких причин для тревог и волнений. Существовало лишь одно желание – угождать повелителю.
– Слушай же, тварь… – Сладкий голос повелителя втекал в сердце струей меда, и не было на свете звука приятней, чем журчание отеческой ласки. – Ваша святая гора Алааг-хан не вместит столько крови, сколько надо, чтобы мне вернуться в срединный мир… Люди глупцы, но их преданность похвальна. Они не знают того, о чем сейчас узнаешь ты… а ты узнаешь, потому что тебя больше нет. Я укрепил твое смешное сердце, я дал тебе свои крылья и свои глаза. Слушай же…
Тулееву не вспоминались больше ни отец с матерью, ни глупые родаки, ни бестолковые сыновья. Разве они способны представить глубину мудрости повелителя?
– Глупые шаманы… – сотни змеиных языков вылизывали мозги Тулеева, и не было ничего прекрасней этих мертвых, хрустящих ласк. – Мне нет дела до того, чей улус сидел ближе на курултае к белым сапогам Истребителя. Чингис-хана можно вернуть в срединный мир, но надо точно представлять, чем это кончится…
Тулеев от изумления слишком быстро расправил крылья. Этим неловким движением он содрал себе кожу на щиколотках и запястьях, поскольку кровеносная паутина хозяина по-прежнему держала его крепко. Кажется, крылья стали очень большими, и в то же время они ухитрялись как-то складываться на спине, съеживаться, или вообще стали невидимы…
Он был горд и счастлив своим новым телом.
– Ты удивлен? – Кажется, повелитель рассмеялся, если он вообще умел смеяться. – Мне нужно другое, и не только мне. Вы верите, что Эрлиг-хан управляет душами мертвых, что у него есть канцелярия с писарями, делопроизводителями, курьерами, хранителями печатей… Верьте, мне нет дела. Тем, кого вы называете духами, нет до этого дела. Ты же не поверишь мне, если я скажу, что мертвых душ нет. Нет никаких душ после смерти. И ты не умер, ты у меня в гостях только потому, что твое внутреннее ухо не очерствело с годами и не превратилось в толстую грубую скорлупу, как у других червяков… Но нет никакой канцелярии, и нет никаких душ умерших. Если вам так не терпится оживлять Тэмучина – что ж… лакайте кровь. Мне важно другое. Мои слуги найдут мне его могилу и принесут мне то, что завернуто в белом знамени…
– А что там, в знамени? – намеревался спросить крылатый шаман, но только сипло взвизгнул от боли, совсем забыв, что рот не закрывается.
– Там урна с прахом, – повелитель рассмеялся столь низким голосом, что у его собеседника завибрировала черепная коробка. – Там маленькая походная урна, запечатанная четырьмя печатями великих пророков… Тебе ни к чему знать, чей прах спит в урне. Заговоренное великим шаманом Кокэчу белое знамя надежно хранит этот прах и будет хранить еще очень долго. Воитель Тэмучин заполучил эту урну, когда привел свою конницу в страны халифата. Там явно не сгоревшие кости Тэмучина, ха-ха-ха. Для того, чтобы достать из усыпальницы этот прах, понадобится много крови…
Я спрячу урну так, что ни один смертный из вашего мира не найдет ее, и тогда большую войну ничто не сможет остановить. Русский царь верит, что найдет оружие против халифата, но оружия ему никогда не найти. Это будет славная война, она захватит полмира. Мы оживим Тэмучина, и он затеет поход против русского Белого царя… Нам нужна большая война, настоящая большая война, тогда русские не придут за Байкал. Тэмучин отбросит их на запад, сожжет их проклятые города, как сделал это тысячу лет назад. Потом он соберет войска и опустошит Поднебесную, потом он пойдет дальше, против халифата, и на сей раз мы поможем ему.
Мы сможем ему помочь, Тулеев, потому что… потому что ткань тонка как никогда, людишек слишком мало. Но ткань недостаточно тонка, чтобы я сумел вернуться… Здесь слишком тесно, Тулеев. Ты поможешь мне вернуться, а я сделаю тебя эзэном. Когда Истребитель людей истребит их достаточно много, ткань прорвется, и все в мире станет опять так, как было в золотые времена моего детства, перед лицом мудрого неба…
Шаман был раздавлен величием замыслов господина. Выходит, что прав был дед, когда завещал сыновьям и внукам остерегаться русских царей. Как только людей стало мало, шаманы вошли в почет, и духи стали благосклонны к тем, кто их ублажает. Как только эпидемия унесла миллионы, сразу стало легче предсказывать будущее, смерти, рождения и погоду, успехи в охоте и торговле. Сразу стало легче лечить больных, да и больные в улусах выздоравливали гораздо быстрее. Детки росли крепышами, зверь сам выходил к охотникам, в лютые зимы хватало корма скотине, и никто не учил, как надо жить…
Пока на западе снова не зашевелились те, кто считал себя цивилизацией.
– Но ты не пойдешь камлать на Алаан-хан… – зашептал тысячеглазый владыка. – Ты выполнишь другую службу… Она будет тебе приятна и полезна для всех нас. Я не могу это сделать сам, ткань мира еще слишком крепка, а на западе ее границу пересечь еще сложнее. Ты доставишь подарок жене русского Белого Царя. Я не могу проникнуть к ней сам, ее надежно охраняют русские колдуны. Ты не сумеешь ее убить, но ты подаришь ей бурхан. Ее старший сын – слабак, он не сядет на трон, а вот будущий ребенок нам опасен. Жена царя родит своему мужу змея… охоха-ха-ха…
– Но… но как я доберусь туда, повелитель?
Что-то протянулось из пряной тьмы, еще один тонкий лиловый отросток, блуждающая вена повелителя. Только на конце вены вырос не глаз, а серое волосатое копыто. Копыто ударило Тулеева в грудь, и…
Сильный шаман Тулеев больно ударился боком, затем обжег ногу, взвыл, покатился по твердому и, только уткнувшись носом в дощатый пол, услышав хохот и звон посуды, сообразил, что вернулся не в свой походный чум, а в какое-то изгаженное, вонючее помещение, расположенное в совершенно незнакомом городе. Здесь отвратительно пахло, вокруг колыхался табачный туман, среди столиков носились половые в фартуках, громыхали кружки, а в углу скрюченный безногий человечек играл на странном изогнутом инструменте.
На Тулеева не обратили внимания. Он словно свалился с неба, такой силы был удар. Но небо скрывалось за решетчатыми ставнями, а еще часто распахивалась дверь во двор, принося дождливое дыхание огромного города…
Он каким-то образом догадался, куда попал. Это священный город русских колдунов, город Белого царя. За окнами кабака Тулеев различал золоченые шпили. Он поднялся, ковыляя, подошел к висящему перед стойкой зеркалу, всмотрелся. И почти сразу, еще до того, как увидел свое помятое отражение, ощутил, как прямо сквозь одежду, сквозь пропитые стены этой смердящей норы разворачиваются широкие крылья. Этим невидимым крыльям ничто не могло стать преградой.
Никто за упавшим с неба бурятом не следил. Тулеев нашел воду, сполоснул лицо, боязливо приблизил свечу к глазам. Глаза самые обыкновенные, но это для стороннего наблюдателя. Никто из случайных посетителей кабака, столпившихся перед стойкой, не заметил бы его настоящих глаз.
Лимонно-желтых, с черными зрачками, похожими на лезвия ножей.
Тулеев потрогал себя под халатом. Кости побаливали, но ничего не сломалось. Он вернулся к пьяным мужикам, подобрал со стола нож, ради интереса поранил себе руку. Кровь свернулась за несколько секунд, порез зарос, даже шрама не осталось. Он стал нечувствителен к боли.
– Довольно тебе, чтобы не спрашивать больше? – раздался громовой голос в голове.
– Да, да, повелитель, довольно!
Он вернулся. Вернулся так быстро в зыбкий лиловый мир хозяина, что даже не успел испугаться. Зато успел подумать, что с этого момента пугаться ему больше нечего. Розовые тенета больше не сковывали его щиколотки и запястья, сладкий горячий воздух ласкал легкие, за спиной медленно вздымались и опадали прозрачные крылья.
– Они сбежали… они бегут к Матери озер, к Байкалу, – прошипел владыка нижнего мира. – Ты мог бы их найти, но я не хочу тобой рисковать. Молчи, червяк, не смей разевать пасть, пока говорю я! Ты мог бы догнать нашего врага, но вместе они слишком сильны. Мы нанесем удар с другой стороны, мы опередим гадания глупых монахов. Ты отнесешь жене русского царя бурхан быка, но вначале ты должен его получить. Настоящие бурханы есть только у одного человека, это твой друг Повар Хо…
Тулеев заворчал, как рассерженный пес. Он чувствовал, что слова ему становятся не нужны для общения, во всяком случае – с повелителем.
– Да, кажется, Повар Хо отказался от твоей замечательной дочери, – невинно напомнил Эрлиг-хан. – Он не принял ее молодость, не пожелал сделать ее новой женой и породниться с твоим замечательным семейством.
Тулеев рассмеялся. Теперь оставалось найти ту, для кого он предназначен.
Жену русского царя.

14
ЛОВЧЕЕ СЕМЯ

Ночь провели на развилке больших дорог. В машине натопили, Артур изнывал от жары. Ему гораздо проще и приятнее казалось переночевать прямо на земле, под колесами Кенвуда, но Варвара в буквальном смысле встала грудью на его пути. Она заявила, что если Кузнец пойдет дрыхнуть на дорогу, то она-то уж точно не сомкнет глаз и проведет всю ночь в обнимку с иконой и пулеметом. Коваль так и не придумал, как реагировать на Варварину внезапную заботу, он предпочел вернуться в душную спаленку.
После состоявшейся между ними вчера постельной битвы Коваль запутался еще больше. Он совершенно не планировал привязываться к кому бы то ни было, особенно учитывая неясные перспективы возвращения, да и не понятно, куда, собственно, возвращаться. Джинн обещал вывести их к Малахитовым вратам, но обещание касалось только человека по имени Бродяга. Хувайлид не обещал, что перебросит в другую часть света эту самоотверженную влюбленную девицу, которая только что соорудила Артуру колоссальный бутерброд с зеленью, огурцом и тремя сортами вяленого мяса и настойчиво пыталась этим мясным ассорти его накормить. Хувайлид даже не обещал, что вернет Коваля на греческий остров, откуда тот шагнул в замочную скважину ворот, либо в столичный Петербург, либо в сицилийский порт, к оставленной там эскадре…
Компьютерный мозг летучего народа свое главное обещание выполнил – зашвырнул русского президента в тайгу и помог ему отыскать в Чите вечного старца Бродягу. Как использовать трясущегося трехсотлетнего ветерана против армии халифата, обученной, вооруженной зенитками и танками, Артур пока не слишком понимал. Бродяга понимал еще меньше, хотя про него ничего нельзя было утверждать наверняка. У Белого мортуса хитрости хватило бы на десятерых…
– Эй, тпрру, стоять, милые, – Антип натянул вожжи.
Жара. Неожиданный поток горячего воздуха разогрел и высушил капли росы на капоте, ворвался через щели в кабину, взвихрил волосы.
Артур сперва подумал про пожар. Но это был не пожар.
Кенвуд затормозил у самой границы дряхлой тайги. Позади, в глубоких грязных лужах барахтались мальки, а колеса там застревали среди крошева бетонных плит. Впереди же, лаская глаз четкой линией, разрезало чащу широкое шоссе. Позади остались угрюмые дзоты, малинники и военные шлагбаумы. А здесь дышалось просторно, и даже имелась двухуровневая развязка, редкая инженерная нелепость для российской Сибири. И если не обращать внимания на слой иголок, веток и жухлых листьев, то по такой замечательной трассе можно было катить с ветерком…
Жарко. Ветер снова облизал лицо сухим жаром. Точно ненадолго открылась паровозная топка.
– Чуешь, баней повеяло? – напряглась Варвара. – Никак прямиком в нанос угодили. Вот чертяка этот Повар, не мог предупредить…
– Нанос? Это что за напасть?
– Это пока еще не напасть. Скоро увидишь.
Артур рассудил, что, скорее всего, развязки и дороги с вечным покрытием построили уже после того, как он уснул в капсуле анабиоза. Трехрядное шоссе звало в дорогу, кое-где уцелели даже разделительные полосы и столбики светоотражателей.
Здесь легко дышалось, если бы не одно «но».
В сотне метров к западу, как раз там, куда надлежало ехать, шоссе погружалось в рыхлую массу песочного цвета, издалека очень похожую на толченую бутылочную пробку.
Поле пробки. Гектары горячей пробки.
Колоссальный комковатый язык, протянувшийся из-за горизонта, разрезавший тайгу и круто обрывавшийся перед чередой лесистых оврагов. Где-то далеко на горизонте, на самой границе видимости, темно-зеленой полоской щетинился сосняк, а ближе несколько километров вдоль шоссе выглядели как диковинный марсианский пейзаж. Нагромождения рваных кусков пробкового дерева самой разной формы и размера, над которыми пылал и парил раскаленный воздух. Позже Артур убедился, что и на ощупь это почти настоящая пробка, за одним исключением. Если предположить, что несколько сотен гектаров кто-то выжег, а затем засыпал крошкой из пробкового дерева, то эти опилки мокли бы себе спокойненько под осенними дождями…
Эти опилки не мокли. Они перемещались и источали душное банное тепло. Перемещались медленно, почти незаметно, медленнее движения минутной стрелки. Диковинный ландшафт менялся, одни рассыпчатые валуны погружались в каверны, другие всплывали на поверхность. Бесконечное броуновское движение сопровождалось скрипом, и казалось, будто под землей нервно сокращались длинные тонкие мускулы.
– Это и есть нанос? – Артур в третий раз отер со лба пот. Хотелось сбросить всю одежду и облиться водой.
– Это край наноса, – Варвара водила биноклем из стороны в сторону. – Может, повезет, краем проскочим. Лошадок жалко, вот что.
Наземным наносом дело не ограничивалось. Над многокилометровым лунным пейзажем словно повисло зеркало, отражая смутное тревожное великолепие. Пока Бродяга кормил Луку и Бубу, Коваль присмотрелся внимательнее и скоро стал различать, прямо в воздухе, место, где заканчивалось отражение и начинался обычный серый день. Там воздух едва заметно вибрировал. Казалось, что зеркало висит метрах в тридцати над полем подвижных валунов, и в отражении пробковые наросты точно так же разваливались, перекатывались и ныряли в мелкую гальку, состоящую из той же пробки.
Артур прикинул, что до точки, где шоссе снова вынырнет из непостижимого пляжа, им придется катить метров четыреста или даже больше. И будет просто восхитительно, если эта дрянь не окажется зыбучими песками…
– Это не пески, – отмахнулась Варвара. – Это… как сказать… короче, вроде речного наноса. Знаешь, бывает, коряга торчит, ее зеленью, а потом песком обнесет, и вроде отмели получается. Вот и тут так же. Бродяга говорит, что в таких местах наслоения миров, ты его спроси…
– Ах вот как! Наслоения? – бестолково переспросил президент, принимая от атаманши бинокль.
Он подкрутил резкость и заметил еще кое-что любопытное. Вдали, там, где шоссе и сосновый подлесок возвращались к прежнему состоянию, топорщились подозрительно голые, черные, как головешки, деревья. Они росли редкой рощицей, или скорее, – шеренгой, невысокие, плотные и необъяснимо неприятные. Несколько таких «головешек» сумели как-то вытянуться и во владениях наноса.
«Вечное пожарище?» – спросил у себя бывший Клинок, но сразу отмел такое предположение. От чистого, ничем не отравленного кислорода даже немного кружилась голова. Жарче уже не становилось, температура замерла примерно на отметке в тридцать градусов. И в ближайших окрестностях никогда не хоронили ядерные отходы и бочки с отработанными химикатами, такую гадость Коваль засек бы издалека.
Наверное, поэтому сюда крайне редко залетали русские Качальщики. Здесь нечего было раскачивать.
– Ты что, наноса не видал? – равнодушно спросил Бродяга, принимаясь за еду. – Нанос – это, конечно, хреново. Это, стало быть, неподалеку блуждающий прииск…
– Защити нас, матушка-богородица, – перекрестилась Варвара.
У Артура в голове царил полный кавардак.
– А ну, кушай давай, – Варвара улучила момент и пихнула Ковалю в губы кусок оленины.
– Да погоди ты! – Коваль отнял у нее мясо, отложил подальше. – Бродяга, мне здесь не нравится, зябко как-то. Что за наносы, что за прииски?
– Наносы… – Старец пожевал сморщенным ртом. – Дрянь это, но не так плохо, как блуждающий прииск. Наносы, они по пятам прииска крадутся. Особо ничего вредного от них нет… Это вроде как кусок изнанки из-под шва. Изнанка, так тебе понятней? Вот наша сторона, где мы все бесимся, места  себе не находим, соседа бьем и смерть его пьем. А под низом, как у пальто зимнего, есть Изнанка. Ты ее, как хочешь, обзови, суть не меняется.
– Изнанка… – послушно повторил Артур. – Так, по-твоему, в зеркале у Повара?..
– Тссс… – Старец прижал к губам морщинистый палец. – Я тебя не спрашивал, что ты там в подвале повстречал. Давай так. Зеркало Повара – это вроде сквозной дыры в нашем пальто. Такая вот дырка, прохудилось пальто когда-то, а зашить забыли…
– Кто забыл зашить? – Коваль рассматривал шоссе. На горизонте, перед линией черных пузатых баобабов, поперек дороги лежало что-то металлическое, явно доставшееся в наследство от машинной цивилизации прошлого.
Никакого движения. Вроде бы опасаться нечего.
Но Артур предпочел бы вернуться в тайгу и сделать крюк.
– Хитер ты, президент, – неожиданно звонко рассмеялся старец. – Спытай своего беса зеркального, кто забыл прореху зашить, а не меня. Чай, твой бес поболе моего в миру обретается…
Хувайлид наверняка все слышал, но коварно молчал. Варвара жевала мясо. Коваль подумал и тоже впился зубами в жесткую оленину.
Не хотелось идти туда голодным.
– Нам направо, – величественно махнул Бродяга, высунувшись из кабины. – Кузнец, об одном тебя прошу, не кидайся больше за китоврасами. Мы тут еще мало ль кого заприметить можем, так ты это вот…
– Бродяга верно говорит, – хихикнула Варвара. – У наносов нечисти полно, особливо не дай нам боже блуждающий прииск встретить, ага… А ну, кушай!
– Постараюсь не глядеть по сторонам, – смутился президент, отбиваясь от пирожков и вареных яиц. – Бродяга, но ты же сам меня хвалил за китовраса. Вот пойди теперь вас пойми.
– Хвалил, это точно, – старец пощипал себя за бороду. – Потому как редкое диво тебе довелося приметить… А уж про то, что тебе удалось с Поваром Хо побрататься, и поминать не хочу, сглазить боюся. Да, вот так вот, чего выставился? Толком в боженьку я так верить и не научился, а сглазить боюся. Куды китоврас-то в подвале подевался? Чай, не съели его? Нет уж, молчи, молчи лучше, ничего не говори, не сглазить бы. Я тебе, Белый царь, так скажу – страшновато с тобой соседовать. Побыстрее бы уж избавиться…
Грузовик как раз миновал перекресток, проехал под опасно накренившимся бетонным полукольцом развязки и уткнулся в скелет двухэтажного японского автобуса. Спустя полтора столетия уцелели несколько иероглифов на стальном боку и флажок с японским солнышком.
– Опаньки, – недовольно крякнул старец. – Дурной дух, однако, Варварушка.
– Да я уж чую…
Артур открыл рот, чтобы спросить Бродягу, от чего или от кого тот намеревался побыстрее избавиться и каких неприятностей следует ждать теперь от встречи с китоврасом, но спросить ничего не успел, потому что…
Потому что сразу за автобусом асфальт потрескался, вспучился здоровенным пузырем, и одна из передовых лошадей случайно угодила в трещину ногой. Но этим дело не ограничилось. Кони чего-то испугались, рванули в сторону, и Антип ни за что не удержал бы их, если бы не барьер разделительной полосы. Между прогнившим автобусом и скудной травкой за барьером торчал черный узловатый ствол, толщиной в шесть обхватов. Такое же дерево, что видел Артур в бинокль. Просто оно было низким и почти полностью скрывалось за разбитым автобусом.
И что-то там выделялось, на стволе. Похожее на толстую веревку.
– Мать честная, – ахнула Варвара, хватаясь за обрез.
Коваль приоткрыл дверь, высунулся наружу, поневоле замолк. Да, такого представителя растительного мира он еще не встречал. Сразу пришли на ум незабвенные строки про ядовитый анчар. Пустыни вокруг не намечалось, влаги имелось предостаточно, даже сейчас с тусклого неба моросил противный дождь, и, тем не менее, через толщу асфальта пророс внешне мертвый баобаб. Либо он не нуждался в листьях. В длину голые, острые ветки не достигали и метра, они тихо шуршали, точно терлись между собой ржавые железные пластины. Примерно на высоте трех метров от земли кряжистый ствол раздваивался, каждая из ветвей, в свою очередь, очень быстро обрывалась, щетинясь пучками игольчатых сучков.
Чтобы дуб или тот же баобаб вымахали до таких размеров в естественных условиях, им понадобилось бы несколько столетий. Коваль не мог представить, что строители скоростной дороги заботливо сохранили деревце аккурат посреди четвертой полосы.
– Вона, ваша святость, никак свистун!
Антип соскочил с козел и ласково успокаивал беснующихся коней. Буба завозился в задней кабине, что-то доказывал соседу, затем постучал в крышу, требуя внимания. Коваль в сто первый раз высморкался.
Проклятые волки, или кто они там, о которых он поклялся Повару Хо никому не рассказывать, подшутили над ним довольно жестоко. Артур уже и не помнил, когда у него в последний раз случался насморк. Оказаться во враждебном лесу без обоняния – это хуже, чем потерять ружье! Вдобавок, мешая использовать слух, все сильнее моросил дождь. Похоже, погода нарочно решила испортиться, чтобы помешать экспедиции.
– Что случилось? В объезд придется? – Артур вглядывался в трепыхание колючих веток.
– Нет тут объезда. Плохо дело… – прокряхтел Бродяга. – Погодь-ка, не орите, слышь?
Артур обратился в слух. Кажется, где-то действительно свистели, но это вполне мог быть посвист ветра.
Они почти добрались до края земли. До края разумной, понятной земли. Дальше блестящая от дождя лента автострады проваливалась в желтое крошево. Вблизи бескрайнее поле толченого пробкового дерева выглядело весьма живописно. Мраморные разводы, диковинные формы, напоминавшие то колонны, то морских обитателей, то недоделанные памятники, и над всем этим – отраженное сверху, точно такое же, бескрайнее шевелящееся полотнище, под которым предстояло проехать.
Когда стих стук копыт, скрип и шуршание колес, стало слышно, как смещенный мир трется о мир привычный. От этого звука в тишине начала мелко вибрировать броневая обшивка кабины.
– От зараза, аж в башке звенит, – пожаловалась Варвара. – Завсегда так, когда к блуждающему прииску близко.
– Да где он, ваш прииск?
– Дай бог, стороной проскочит, – вздохнул Бродяга. – Чуешь, Варенька, тухлятиной несет? Никак свистуны близко?
Коваль не назвал бы это звоном. У него возникло нелепое ощущение, даже не ощущение, а будто всплыло полузабытое детское воспоминание. Летний открытый кинотеатр в южном городке, крик и топот в зале, потому что механик что-то напутал в оптике. На белой простыне все видно, погоня в самом разгаре, злобные, но тупые индейцы, белокурая красотка с кольтом, отважный, но связанный загорелый герой… Одна лишь закавыка – все словно двоится, расплывается, у лошадей – по две морды, у револьвера – два ствола…
Артур промучился несколько минут, пока не убедился, что резкость навести так и не удается. Стоило оглянуться назад, к суровым переливам вчерашнего дня, к туманной ложбине, где пряталась таверна Повара Хо, как все вставало на свои места. Столбы, коряги и облака не двоились и не размазывались по периферии зрения. Зато впереди… Если вглядываться в пробковые развалины и даже в нетронутые кустарники на холмах, все время казалось, будто в глаз попала соринка.
Кони упирались. Артур представил себе дырку в материи привычного мира. Если зеркало Повара Хо – это случайная дыра, то как назвать блуждающий прииск? И как он выглядит, если за ним тянутся вот такие кошмарные пейзажи? Как «стрелка» на чулке? И что произойдет, если подобных «стрелок» будет становиться все больше?
Коваль вернулся в мыслях к удивительным временным метаморфозам, произошедшим с ним в лампе Хувайлида. Если он наблюдал собственное будущее, значит – война на юге закончена и поход на восток все же состоится. Но на Южном Урале свирепствуют хищные Желтые болота, а теперь еще и здесь такая гадость…
Изнанка. Словечко-то какое!
Ведь никто же не поручится, что джинн показал ему правдивое будущее. Может, незаметно траванули его наркотиком и выдали пару трюков. Усыпили его бдительность, убедили, что светлое будущее уже в кармане, и все с одной целью – чтобы он вытащил из Читы Бродягу. А вдруг Бродяга нужен летучему народу совсем не для победы над басурманами?
– Где свистит? – напряглась Варвара. – Да не туды гляди, Кузнец. Бона, цепь видал?
Артур так и не дожевал очередной бутерброд, который с большим рвением соорудила ему атаманша. Кряжистое, необычайно крепкое дерево росло посреди дороги слишком быстро. Росло на глазах, с хрустом раздвигая пласты асфальта, высвобождая глинистую жижу. Росло, как живая* мина, которую нарочно подложили на автостраде. Но Варвара имела в виду другое. Примерно на высоте человеческого роста вокруг массивного ствола обвивалась цепь из черного металла. Коваль не сразу понял, отчего не заметил толстую цепь в первую секунду.
Она врастала в кору.
– Нечисть близко, – потянул ноздрями Бродяга. – Эй, Лука, посматривай там!
– Как есть ловчее семя, – глухо отозвался пулеметчик. – Там дальше, за оврагом, еще два вижу. Те пустые. И еще два, прямо, только далеко.
– Это кто ж столько ловчих семян раскидал? – пробормотала Варвара.
– Дык китайцы, – посетовал мортус. – Будто не знашь. Повар Хо им и продает, оттудова таскает, из-за зеркала. Оттого его нечистая крепко любит…
Коваль все еще не понимал.
– Так это и есть ловчее семя? Пойдемте срубим дерево, если в объезд никак.
– Ага, срубим, – иронически скривила рот атаманша. – А дерево просто так не растет.
– Ловчие семена бросают там, где нечистая сила частенько шарится. Вдоль трактов проезжих кидают, – Бродяга неторопливо выбирался наружу. – Вдоль дорог, вокруг Читы тоже. Сколько мы купили, Варварушка? Три дюжины?
– Так и батя еще дюжину мне оставил, – покивала атаманша.
Цепь на черном баобабе снова дернулась, разметав вокруг щепки. Тот, кого привязали с обратной стороны, должен был обладать огромной силой.
– Это что, дефицит, семечки эти? – искренне озаботился Артур.
Он не видел того, кто привязан к стволу, зато отлично видел тех, кто валялся в прелой листве. За сгоревшим автобусом, в глубокой придорожной канаве, президент насчитал четыре человеческих трупа, давно усохших, обглоданных до костей лесным зверьем.
Над пустыней из пробковых глыб прокатилась волна, будто вздохнул спящий великан. Артур подумал, что к ним очень легко смогут подобраться, когда кони вступят в границы наноса. Ему вообще крайне не нравилось, что анчар вымахал посреди трассы именно в этом месте.
Где его не объехать.
– Что такое «дефицит»? – округлила глаза Варвара. – Ты того, вон чо, говори понятно, а то – не посмотрю, что колдун, дам по башке-то.
– Судя по одеже, двое – наши, русские охотники, а двое – китайцы, – негромко сообщил Бродяга. – Напоролись тут на свистуна. Он человечину не жрет, волкам оставляет.
– Худо дело, – поддакнула атаманша. – Уж не разводит ли свистунов сам Повар Хо? Чтоб потом травить, ага.
Бродяга рассмеялся.
– Ловчие семена продает Повар Хо. Но есть и другие китайцы, якобы достают их там, где он монашествовал, – в храме Девяти сердец. А уже разведением занимаются колдуны из рода мандарина Ляо. Разводить их на приплод – пожалуй, опаснее, чем воровать за зеркалом.
– А у кого Повар Хо их ворует?
– А он рази кому поведает? Ты ж с ним, почитай, ночь провел, рази не углядел, каков хитрец? Только семена эти – оттудова, изнаночные они. Хоть расшибись – нигде тут не найдешь. А даже те, что колдуны из рода Ляо размножать пытаются, дальше второго поколения приплод не дают. Одно дерево сохнет, от евонных колючек дюжину молоди еще кое-как можно вытянуть, да и те уже жидкие. Хоть нечисть и ловят, ан нет в них той силищи, как в матке. Потому все время новые семена в цене. Ты сам-то в храме когда бродил, чего не выпытал?
– Да мне как-то ни к чему… А дорогие они?
– Дорого продают, но семена того стоят. Ты хоть смейся, Кузнец, хоть плачь, а благодаря ловчим семенам Варваркин батя здорово нечистую вокруг Читы поразгонял. Дремлет такое семя в землице, наружу не просится, пока свистун либо болотник какой, лешак не зачастит. Тогда семя в рост поднимается, мигом тянется, да ты и сам видишь…
Коваль видел. Сомнений не осталось, дерево замедлило рост вверх, но продолжало укрепляться в толщину. Бродяга, кряхтя, спустился вниз. Антип, приседая, волок с платформы что-то длинное, завернутое в брезент. Вздрогнули под ногами остатки асфальта. В сотне шагов к западу пробковая пустыня прогнулась волной, изменила рельеф и придвинулась на несколько метров. Треснули и провалились в желтую труху молодые лиственницы, с криком поднялись в воздух птицы.
Линия горизонта безбожно двоилась и даже троилась в глазах. Ковалю показалось, что за волнистой полосой пробковых песков маячит несколько кирпичных построек, что-то вроде придорожного поселка. Но домики текли и извивались в нелепой пляске, даже когда президент наводил бинокль.
– Ишь, ползет, – старец аккуратно высморкался. – Стало быть, прииск где-то неподалеку. Надо держать ухо востро. Нанос иногда быстро ползет, за день приходит и уходит, ага.
– И что потом? – спросил Коваль, изо всех сил пытаясь уловить распухшим носом хоть одну молекулу чужеродного запаха. Дождевые капли молотили по крыше и капоту Кенвуда, с кольчуг понурившихся лошадей лились маленькие водопады. Мрачный голый баобаб ощетинился иглами, ветви раскачивались под порывами ветра, словно угрожающие колючие лапы.
– А ничо потом, – хмыкнула Варвара. – Ежли нечистый повадился, так семечко в рост по той евонной тропке и потянется. И к себе приманит. Уж такой у росточков аромат сладенький, для всякой нечисти то есть. Видать, там, за зеркалом Повара, много их плодится, вот и никак без таких семян… Вот лешак потянется сладости ухватить или языком своим поганым слизнуть, тут его дерево – и хвать! И давай тогда расти, в себя пакость втягивать… – Варвара лязгнула затвором пулемета. – А он, пакость такая, бьется, бьется, в путах-то, округу воем оглашает, и родакам евонным сразу ясно, что ход к нам заказан. А которые дурные, те на помощь бегут, сами тоже вляпаются и тоже вязнут. Знашь, как они семян ловчих боятся? Да пуще икон, пуще даже оберегов шаманских… Разные, конечно, гадины, встречаются. Тут вроде свистун, сейчас поглядим.
– Я не припомню, чтобы свистуна приручить смогли, – Бродяга остро шарил глазами по кустам. – Почитай, лет сорок, как они по той стороне от железки расплодились. Тебя, Варвара, еще в проектах у батьки не было, а эти… уже завелись. Лешаков, кикимор – тех ловили легко, ага. А свистуны, зараза, они ведь не нашенские…
– Как понять «не нашенские»? – не выдержал Артур.
– Нечистая сила, – Бродяга как-то странно покосился. – Ты, Кузнец, того… Вроде слышишь, да не слушаешь. Не веришь ты, вот что. Хочешь душой поверить, а не веришь.
– Во что я не верю? – Артур следил, как из-за плавного поворота шоссе, в мутной сырой взвеси песка, выдвинулась громадная покосившаяся опора электропередачи. На нижней ее крестовине болталось несколько огрызков толстой веревки, все это подозрительно напоминало виселицы.
– Не веришь, что, окромя нашей толчеи, еще кое-где твари божьи толкутся. Али Повар Хо тебе ничего не показал?
– Показал…
– Так являлось, что ли? – с видимым любопытством придвинулся старец.
– Являлось, – Артур тут же вспомнил о насморке. Нос все так же был заложен. – Являлось, но это не доказательство существования преисподней. Я с колдунами сталкивался, такие мороки порой наводят, ого-го!
Бродяга развязал кожаный мешок. Как Коваль и предполагал, в мешке лежала мощная канадская электропила. Пила буквально тонула в солидоле. Удивляло не прекрасное состояние инструмента, а предвидение Белого мортуса. Старик сумел после Большой смерти прибрать к рукам и сберечь множество реликтов технической эры.
– Антип, заводи. Варварушка, впусти уж синерылого, недоделка этого, а то крышу, не ровен час, оторвет.
Антип завел пилу. Варвара открыла Бубе. Тот ворвался в кабину, как всегда – нервный, дерганый, и принялся объяснять, тыкая в черное дерево, закрывшее проезд, и в цепь. Да, он встречал таких, очень плохие. Нельзя к такому близко, может оторвать голову или руку. Кушать не будет, выплюнет, Буба живо показал, как именно выплюнет. Буба один раз дрался с плохими. Кинул в них веткой, прогнал.
– Все, уймись, уймись, – Артур приобнял дрожащего дикаря. – Все уже поняли, какой ты молодец.
Варвара глянула искоса, тревожным зыбким взглядом вечно готовой к стрельбе и погоне охотницы, крякнула и полезла к выходу. Коваль не мог ошибиться – ей тоже мешала его близость, его мужское дыхание. Сколько же ей лет? Двадцать восемь? Тридцать? Или меньше? Он спрыгнул в знойный компресс и сразу забыл о своих грешных желаниях.
В сопровождении старца осторожно обошел могучий ствол. На автостраде, несмотря на поток горячего воздуха, было сыро и неуютно, ветер гонял гниющие листья. С обеих сторон к хрупкой асфальтовой полосе подступал жадный сибирский бурелом. На запад смотреть было страшно, там сдвоенная, отраженная пустыня нависала над тонкой автострадой. На востоке клубились грозовые тучи. Птицы молчали, не звенела мошкара, только сопели и фыркали испуганные кони.
– А ты ничего не чуешь? – прищурился Бродяга. – Вот как… вчерась не хуже Качальщика носом вертел, а седни сдал чего-то…
– Я не сдал, – признался Артур. – Это после зеркала. То есть после подвала. Нюх отшибло. Повар Хо сказал, что пройдет.
– Ах вот как, – Бродяга почесал бороду. – Так ты ничего про ловчие семена не слыхал? У вас там, в Петербурге, так нечистую не ловят?
– У нас так не ловят… – Артур не сводил глаз с цепи, вросшей в черную кору.
Цепь дернулась. Ветки скрипуче зашуршали.
С той стороны к мрачному голому стволу был кто-то привязан.
Артур убедился, что зрение его в очередной раз подвело. То, что он принял за цепь, опоясывающую внушительный ствол баобаба, оказалось вовсе не цепью, а подобием лианы, росшей из развилки веток того же дерева. Вблизи лиана удивительно точно повторяла рисунок плоской стальной цепи и, судя по судорожным рывкам пленника, не уступала цепи в прочности.
Но перед тем, как столкнуться с пленником анчара, Коваль заметил лапу. Трехпалая коричневая кисть, покрытая жестким волосом, с загнутыми ногтями, торчала… из ствола. Совершенно точно, что ее никто не запихивал внутрь. Лапа выглядела так, словно ее обладатель, в последнем бешеном усилии, пытался вырваться на свободу.
Но дерево не пустило.
– Ого, знатный ловец, – Бродяга похлопал по коре, как будто похвалил могучее спящее животное. – Знатный, знатный… хрен его спилишь, вот дела-то…
Пленник, расплющенный лианой о ствол исполина, лишил Артура остатков веселья. Такого президент не ожидал.
Эта тварь явно родилась не под нашим солнцем.

15
СВИСТУНЫ

Распятое на шершавой коре существо лишь отдаленно напоминало человека. Лица у него не было, а похожая на вытянутую тыкву голова наполовину погрузилась в рыхлую древесину. Впрочем, это могла быть совсем не голова или не совсем голова. Выступающий из мускулистых плеч шишак. Под высоким заостренным лбом торчали лишь тусклые, навыкате, глаза, прикрытые двумя парами век. Вместо рта и носа – сплошной бородавчатый нарост, сочащийся серым гноем, и длинные червовидные отростки по щекам, отдаленно похожие на бакенбарды.
Из-под сжатых морщинистых век текли слезы.
Кожа цвета молодой коры или цвета молодой ящерицы, греющейся на солнце, – такие сравнения немедленно пришли Артуру в голову. И точно, как у ящерицы нежно-коричневая кожа беса сползала, сворачивалась сухими струпьями, обнажая темно-сиреневое, совсем не человеческое мясо. Кожа сползала на всех четырех запястьях, перетянутых лианами, – у пленника ловчего дерева оказалось четыре руки. Кожа сползала на коленях, прибитых к стволу длинными ржавыми гвоздями. Конечности выглядели как хлипкие палочки, закутанные в мокрый целлофан, и целлофан этот скатывался чешуей. Зато туловище свистуна удивительно походило на заморский фрукт рамбутан, который Артур пару раз встречал на прилавках универсамов, незадолго до Большой смерти. Мягкая щетина длиной в дюйм покрывала вздувшийся живот и мелко трясущиеся плечи.
«Если это живот», – подумал Коваль. Он прикинул, что лишний коленный сустав и две пары рук не могли добавить монстру прыти в спринте, зато несомненно пригодились бы при лазанье по деревьям. Впереди торчал поросший шерстью бугор, который мог оказаться маткой с ребенком, или раздувшимся желудком, или каким-то совершенно незнакомым науке органом. По бокам от живота коричневая кожа, похожая на подкрылки, обвисала лоскутами, обнажая мясо, а сзади, сквозь нее, прорастали слои хищного дерева.
Анчар еле заметно дернулся, кора обволокла изогнутые трехпалые ладони беса. Анчар высасывал пленника изнутри, заживо хоронил его в себе. Артуру пришло на ум сравнение с хищной морской водорослью, вцепившейся в рыбку.
– Он плачет, – Коваль протянул пальцы к проткнутому гвоздем синюшному предплечью. Не владея обонянием, чтобы составить верное впечатление, бывший Клинок нуждался хотя бы в тактильных ощущениях.
– Не трожь, не трожь, – запаниковал Бродяга. – Тебе что, жить прискучило, а? Эдакую дрянь ни за что не прикончишь, пока дерево не проглотит. Видал, дерево-то, одним уже накушалось, целиком всосало. Да я так смекаю, и не одного.
– Он плачет, – повторил Артур. – Он умирает. Эта штуковина, дерево… Оно растворяет его плоть. Он не может умереть сразу, поскольку… ха, вот это да!
– Чего? Чего ты такой счастливый? – Варвара радости естествоиспытателя не разделяла.
Нахохлившись под проливным дождем, она поводила стволом пулемета, зорко оглядывая мохнатые ветви сосен, склонившиеся над обочинами. Антип, тем временем, заправлял пилу бензином.
Мрачные поля Изнанки дрогнули и придвинулись еще ближе. Похоже, на этой неземной почве могли расти только ловчие деревья. Артур наблюдал, как на противоположной стороне автострады провалилась под землю пластиковая автобусная остановка. На ржавой лавочке остановки обнимались два полуразвалившихся скелета. Вслед за остановкой канул под слоем пробковой гальки столб с дырявым рекламным щитом, брошенный остов лимузина и целая поляна, заросшая высоким кустарником.
Не потерялось в шевелящейся пробке только ловчее дерево. Еще два анчара шевелили уродливыми ветвями в сотне метров к северу. Они были гораздо моложе и тоньше того исполина, который поймал свистуна.
– Я не обрадовался, – Коваль все-таки вырвался из объятий старца, приложил пальцы к верхней конечности распятого беса. – Радоваться тут нечему. У него нет сердца, и вообще нет крови.
– Это точно, – оживился Антип. – Мужики, вон, сколько раз по ним палили, и хоть бы капля кровушки!
– У него нет сердца, – Коваль растерялся от собственных слов. У китовраса, по крайней мере, имелось Целых два сердца, и, кроме того, чудесный полуконь Умел испытывать эмоции. Он вел себя как живое существо, из плоти и крови. А этот экземпляр…
– У него совершенно иной тип обмена веществ, и вместо сердца… вместо сердца в нижней части туловища что-то вроде мехов. Только он их, судя по всему, задействует принудительно. Вероятно, на бегу, когда шевелит ногами. И гоняет по венам вовсе не кровь… И гениталий у него нет…
– Чего нет? – засекла незнакомое слово Варвара. – Молила тебя по-хорошему – не гундось ты со словечками своими мудреными!
– Яиц у него нет, – тактично перевел старец.
– Я не пойму, что вот это означает, – Артур указал на бородавчатую, безносую морду. – Очевидно, что это не украшение, а какой-то важный орган. Для общения, а может, и для размножения… Он плачет, но ему не больно. Кажется, не больно… Мне кажется, он страдает от другого, он здесь чужой.
– Ясный пень – чужой, – хохотнула атаманша. – Кому такие родственнички надобны, а?
– Видите, что у него с кожей? – Артуру показалось, будто он ухватил за хвост умную мысль, которую уже обсуждал с кем-то, совсем недавно, но мысль снова ускользнула подобно шустрой ящерке, спряталась под камни дневных забот. – Где такое видано, чтобы кожу менять в дождь? Он болен, отравлен. Он постоянно страдал не от дерева, а от всего, что его окружало. Может, он не в состоянии пить нашу воду или дышать воздухом. Но я не вижу смысла в четырех верхних конечностях…
– Какой там смысл, – отмахнулась Варвара. – Мужики видали, как эта сволочь по кедрам шпарит. Кверх ногами, как белка, ширь-ширь, и уже внизу, и давай свистеть, так что все из рук валится, ага.
– Черт знает что творится, – посетовал старец. – Варварушка не даст соврать, прежде пакость эта севернее железки не вылазила. Свистели себе по болотам, и всем ведомо было, как их обойти. А нынче, будто с цепи сорвались.
– С цепи, говоришь? – Коваль задумался. – Но если они сорвались, то откуда сорвались ловчие деревья? Такое впечатление, будто кто-то здесь ждал этих самых свистунов. Я уже насчитал целых пять баобабов, вон там, вдалеке – еще.
– Да шут их, китайцев, разберет, – Бродяга нервно потер руки, поплотнее запахнул ватник. – Хотя… Кузнец, ежели ты прав, то для нас все еще хуже оборачивается. Сдается мне… эх, не хочу накаркать.
Антип покрутил регулятор пилы. Дребезжание мотора врезалось в промозглый день, точно угрожающий рев бормашины.
– Сдается, что ктой-то нам здеся крепко подосрал, – без лишней дипломатии выразила общую тревогу атаманша. – Сдается, что ктой-то семян нарочно вдоль трассы накидал", чтоб свистунов приманить, ага.
– Разве что мандарин Ляо, больше некому, – чертыхнулся Бродяга. – Кто ж ему, собаке, заплатил?
– Это тварюга такая, ни шагу за так не сделает, – согласилась Варвара.
Артур хотел спросить, за что на него может быть зол неведомый китаец, но тут свистун издал резкий булькающий звук. Там, где гвозди воткнулись в кору, из ловчего дерева тек густой смолистый сок, а там, где нелюдь касался этого ручейка, кожа его дымила и отваливалась кусками.
Кричать он не мог, хотя имел, как минимум, два рта. Один располагался в верхней части грудной клетки, причем обе широкие зубастые челюсти находились снаружи тела, а под ними растягивался и сжимался кожистый полупрозрачный мешок, подозрительно напоминавший выпавший наружу желудок. Второму рту повезло больше, в смысле местонахождения. Он хоть и не открывался широко, как у человека, но все же имел честь вырасти на голове. Именно вырасти, поскольку верхний рот выглядел как короткий жесткий хобот, наподобие пчелиного. Хобот кто-то обломил у самого основания и заткнул чем-то серым, очень похожим на загустевший цемент.
– Чтоб свистеть не мог, сволочь, – подсказала Варвара. – Эй, берегись, он еще не до конца пророс.
– Свистун, мать его! – выругался Антип.
Свистун врастал в дерево. Или черная смолистая древесина постепенно обволакивала его синюшнее игольчатое тело. Над головами путников уже нависало колоссальное, вздрагивающее зеркало, тучи и хмурый солнечный диск пропали. Нанос придвинулся вплотную. Под ноги Артуру прикатилось несколько крошащихся горячих кусочков пробки.
Он поднял их, испытывая жгучее детское желание попробовать неведомое на зуб. Конечно, это была никакая не пробка. Загадочный материал, из которого состоит Изнанка мира. Мягкий, в серо-желтых разводах.
– Эй, Лука, поглядывай там! – озабоченно помахал пулеметчику Бродяга.
Лиана так глубоко врезалась в щетинистую грудь свистуна, что обнажились желтые ребра. Антип расставил ноги, прижал визжащую пилу к стволу сибирского баобаба. Ковалю почудилось, будто по поверхности земли прокатился низкий страдальческий вздох.
– Мы можем убить его?
– Хорошо хоть, не предложил освободить! – рассмеялся Бродяга. – А то с тебя станется, я смотрю, ты больно добрый. Не, отпилим дерево понизу и оставим, пусть себе. За ним вернутся, не боись. Вернутся и позабавятся, это их право. Ты просто не представляешь, Кузнец, что бы он с нами сотворил, если бы не это, – Бродяга ткнул в зацементированный хобот свистуна. – Они ночью свистят, в темноте. Ох, лучше я промолчу… Вы смотрите по сторонам, не зевайте, ага.
Антип распилил ствол уже почти на треть. Но тут дикарь вздрогнул и повернул к Артуру глаза, словно почувствовав его жалость. Сизая, в прожилках, кожа на лбу страдальца пошла буграми, напряглась и лопнула, явив миру третий глаз, круглый, налитый кровью, с вертикальным змеиным зрачком.
– Назад! Кусит, гад!
Но было поздно. Распухшее брюхо свистуна разорвалось, из него, в брызгах серого гноя, выскользнула гибкая бескостная конечность, но на конце ее была не человеческая ладонь и не лапа, а расширение в виде круглого рта, усаженного острыми загнутыми зубами.
Артур отпрыгнул назад, однако сильно прыгнуть не получилось, позади, спиной к нему, стояла Варвара, бдительно наблюдая за лесом. В результате пасть, целившая Артуру в глотку, цели не достигла, но больно вцепилась в предплечье. Она продолжала сжимать зубы даже после того, как страшную гибкую змею изрубили на части, и после того, как свистуну отделили голову топором. Там, где топор воткнулся в черную мякоть дерева, трещина на глазах зарастала.
– Вроде как онгон оставили нам, сволочи, – процедила Варвара, прижигая Артуру ранки самогоном. – Чтоб не вздумали дальше махать. Не наврала Тулеева, смерти твоей ищут, ага…
– Нарочно не убили свистуна, – кивнул Бродяга. – Его убить трудно, но могли ведь. Нарочно сохранили нам. Китайские штучки.
– Может быть, нам стоило все же пойти по железнодорожному полотну? – морщась от боли, Артур развернул карту. Внутри до сих пор было как-то нехорошо. Не то чтобы струсил, но ругал себя за то, что не успел предугадать нападение. – Вот здесь, смотри… Ближе всего до насыпи.
Отрубленная змея с зубастой пастью корчилась среди прелых листьев. Из нее не вытекло ни капли крови. Второй обрубок шевелился в разорванном брюхе свистуна. Рука Коваля ныла в месте укуса, но серьезного заражения не произошло.
Отражения наноса уже висели над ними. Кожа стала липкой от зноя.
– Помолись трижды, что по насыпи не поперлися, – криво усмехнулась девушка. – По верхам там – одни кости горками, свистуны шалят, да еще степняки наших дурачков воруют. Там земля ничейная, ага.
– Земля тут везде русская, – осадил президент. – Никто пока границы не отменял.
– Это не онгон, – покачал головой Бродяга. – Ох, чуял я, добром наша сказочка не кончится…
– Это не онгон, – согласилась Варвара. – Бродяга, он… он еще живой, глянь.
Дерево завалилось на бок, подмяв под себя ржавые стены брошенного автобуса. Несмотря на то что Антип спилил ловчее дерево у самой земли, пень уже рос, бугрился на глазах. Свистун утробно стонал, придавленный многотонным стволом.
– А ну, ребята, живее, пока путь свободен, – забеспокоился Бродяга.
Все кинулись по местам, но лошади упирались. Лука и Буба метнулись на помощь Антипу. Общими усилиями удалось протащить платформу над пнем, но задние колеса в узком месте зацепились за упавший ствол.
После серии безрезультатных попыток сдвинуться с мертвой точки сообща решили выпрячь коней, провести их назад и дернуть платформу в обратном направлении. Антип с пилой залез под днище, чтобы уничтожить свежий росток ловчего дерева, уже упиравшийся в карданный вал. Лука распрягал, Буба с Варварой крошили топорами стальной бордюр разделительной полосы и колючие кусты.
Именно в этот момент Артур ощутил чужой взгляд. И не один, а несколько. Клейкие, неподвижные взгляды, ничего не выражающие, как у удавов.
Матерясь про себя, президент запоздало скинул обувь и голыми пятками почти моментально поймал нужную волну.
На них собирались напасть именно в этом узком месте. Здесь нарочно высадили семя, в надежде, что громоздкий транспорт застрянет между разделительной канавой автобана и вросшим в почву туристическим автобусом. Но задумали операцию вовсе не свистуны, эти ребята вообще планировать не умели, им хотелось лишь…
И за долю секунды до того, как свистуны ринулись в атаку из-под шапок дремучих сосен, бывший Клинок угадал, как следовало поступить, как можно было остановить ту бойню, которая теперь становилась неминуемой.
Потому что вселенная, как и прежде, оставалась ясной и прозрачной для тех, кто хотел ее честно изучать, а не тонул в трясине суеверий. И эти кошмарные, единственно с точки зрения человека, щетинистые создания, что неслись, перебирая по стволам четырьмя гибкими лапами, они вовсе не мечтали убивать и гибнуть, они мечтали только об одном – вернуться туда, где сухо, сытно и легко дышится, где так много вкусной пищи и так внятны приказы сурового хозяина. А здесь, среди сырости, распахнутого неба и страха их жалобные стоны, вместо того чтобы привлечь строгого любимого хозяина, привлекали яростных вонючих двуруких, с огнем, собаками и этими ненавистными ловчими семенами, от которых нет спасения…
– Не стреляйте! – выдохнул Коваль, но Варвара отшвырнула тесак и разворачивала к обочине пулеметный ствол.
Лука тоже спешил, он карабкался по узкой лесенке на платформу, а жерла пулеметных стволов уже высматривали свои жертвы.
Коваль хотел сказать, что все дело в свисте. Что если бы ему дали хоть немного времени, если бы не убивали того беса, что залип в дереве… то можно было бы подобрать верную модуляцию, потому что…
– Антип, ховайся! – надрывая связки, вытянув Дряблую шею, верещал Бродяга. – Кузнец, давай в кабину!
Варварин пулемет срезал широкую изумрудную прядь у ближайших лиственниц. Взорвалась кора на стволах, повалились юные деревца. Кони ржали, путаясь в постромках. Одна из оглобель переломилась. Антип, чертыхаясь, ужом вползал в нижний люк. Брошенная бензопила продолжала реветь где-то под днищем машины.
Варварина очередь не пропала даром. Два свистуна сорвались с деревьев и рухнули в подлесок с большой высоты. Однако тут же вскочили. Человек после такого падения неминуемо сломал бы шею.
Еще трое прыгнули, как белки-летяги, и с невероятной скоростью спланировали на дорогу, выставив вперед нижнюю пару когтистых лап. Верхние, более длинные и сильные лапы соединялись с корпусом широкими мягкими складками. Почти как у летучих теплокровных, которые, насколько помнил Артур свой далекий школьный курс биологии, проживали где-то на экваториальных островах.
– Кузнец, мать твою! Чего встал столбом, сожрут!
…Потому что дело не только в частоте этого омерзительного, душераздирающего свиста, но в поиске верной мелодии. И если найти мелодию, то можно было бы приучить их к новому хозяину и вырастить для свистунов их любимую и почти единственную пищу – панцирные грибы, заполненные аппетитным кислым желе, которое так удобно высасывать жесткими хоботками. А грибы эти можно легко добыть там же, где Повар Хо добывал убийственные ловчие семена…
Но Артуру никто не позволил произнести столь долгую и столь пламенную речь в защиту добрососедства. Лука жал на гашетку. Самодельные гильзы веером взлетали над Кенвудом и горячим градом осыпали все вокруг. Буба подвывал и корчился возле ног пулеметчика, заткнув ладонями уши. Старец что-то беззвучно кричал из кабины, вставляя в «Калашников» сдвоенный магазин.
Некогда. Очень жаль.
Поскольку противник крайне опасный. Никакого сравнения с невинными голодными зайчиками. Этих ребятишек, пожалуй, не остановили бы и опытные Хранители силы.
– Позади лезут, сволочи!
– Лука, отсекай! По канаве бей!
Оставалось не больше пяти секунд, чтобы подобрать себе оружие. Артур уже видел, что метательные ножи против свистунов не помогут. Он вернулся к кабине, старец распахнул дверцу навстречу и крайне удивился, когда президент заглянул и снова удрал. Артур подхватил из-под сиденья запасную кавалерийскую шашку Варвары, а внизу подобрал с земли чей-то топор.
Незачем впустую тратить патроны.
– Лука, поливай, поливай их!
– Огнемет давай!
Коваль плавно шагнул навстречу, угадывая вероятное место приземления очередной «белки», занося в расслабленной руке саблю, а топором жестко держа радиус впереди себя…
Свистун, однако, напал в воздухе и умер окончательно только после девяти ударов саблей. Еще двух «белок» сбила в полете Варвара.
На земле свистуны резко замедлили ход. Они с беличьей ловкостью перемещались по веткам, но настолько же бездарно ковыляли по лужам. Коваль насчитал девятерых, а затем к ним, с другой обочины, присоединились еще четверо. Как минимум двое являлись очень крупными представителями своего адского племени и, наверное, очень старыми. Бородавчатые наросты, свисавшие с их острых лбов, достигали середины грудной клетки, бакенбарды буквально волочились по земле, а шерсть отдавала желтоватой сединой.
Ситуация осложнялась с каждой минутой. «Дегтярев» на платформе затих. Лука возился с баллонами огнемета. Коваль неторопливой рысцой трусил навстречу своим нервным противникам. Враги пересвистывались все громче, от каждой такой трели у Артура вибрировала голова и создавалось ощущение, что раскачиваются зубы.
Его окружили, шипя и посвистывая. Первый круг он разорвал легко. Первым делом разрубил тех двоих, которых из пулемета сбила Варвара. Третий сам наткнулся мордой на топор. Артур присел, над головой пронеслась когтистая лапа. Вдогонку, с оттяжкой, рубанул саблей, посетовал, что оружие у Варвары затупилось, но конечность бесу отхватил по локоть.
Или не по локоть, непонятно. Кажется, там имелся еще один локоть. Крылатая сволочь заладилась было свистеть, пришлось снести ему топором свистелку, тут справа прыгнул четвертый друг, очень быстро прыгнул, но все же – недостаточно быстро. Пока разворачивался в воздухе, лишился обеих ног. Из отрубленных конечностей слабо капало что-то серое, как джем из тюбика, мало похожее на кровь. Каждая из отсеченных лап продолжала дергаться, точно конечности паука-косиножки.
Первые двое уже вставали, вытряхивая из внутренностей кусочки свинца. В очередной раз президент успел с горечью подумать, какая бы замечательная получилась у него армия с такими солдатами…
– Кузнец, справа еще летят!
– Лука, они по кустам подбираются, гады!
– Эй, гей-гей, придурки! – Президент постучал саблей о топор, стараясь отвлечь внимание на себя, а сам потихоньку смещался влево, как можно дальше от грузовика. Драться, прижавшись спиной к дереву, не имело смысла, поскольку «летяги» прекрасно лазали по вертикали. Напротив, следовало собрать их вокруг себя в самом центре шоссе…
Над головой Коваля промчалась очередная очередь, звонкое эхо ударило в барабанные перепонки. Ближайший свистун находился метрах в шести, когда очередь крупного калибра угодила ему в мохнатое брюхо, как раз туда, где он прятал свернувшуюся безглазую змею. Свистун наступал боком, подобно морскому крабу. Он упирался в землю более короткими передними конечностями, а другие две лапы с растопыренными когтями угрожающе поднял над головой.
– Ах ты, гад! Получай!
– По ногам им бей, по ногам!
Падая, свистун взмахнул всеми четырьмя лапами, на мгновение на боках развернулись кожистые треугольные складки, скроенные, как крылья белки-летяги, и Артур убедился в своих догадках. Там, где свистуны пробивали хоботками панцири земляных грибов, там они легко перелетали с ветки на ветку, а здешняя атмосфера почему-то не держала их…
Очередью свистуна почти разорвало пополам, досталось и его двум ближайшим товарищам, но в этот момент еще несколько безлицых тварей перемахнули ограждение с другой стороны автобана.
Автомат Антипа стрелял одиночными. Несколько секунд подряд Коваль наблюдал занятную картину, достойную анимационного фестиваля. Антип проделывал в наступающем свистуне одно сквозное отверстие за другим, тот дергался всем телом, откидывал назад бородавчатую голову, падал на колени, но снова поднимался и шел вперед.
Очевидно, посланцы смещенного мира не страдали избытком нервных узлов.
Пронзительный свист на пределе восприятия заставил людей скорчиться. К счастью, у свистунов ненадолго хватило легких или того, что у них заменяло легкие. Неподалеку от Коваля раненый четырехлапый, покачиваясь, встал на колени. Одну ногу ему оторвало, кожаные крылья повисли лохмотьями, зато похожее на рамбутан брюхо начало угрожающе разбухать.
У троих его коричневых приятелей, обходившись Коваля с флангов, животы тоже повисли, как у беременных.
Черт подери! Кажется, у него прочистился нос! Впервые в жизни Артур обрадовался, вдохнув противный запах прокисшей капусты. Очевидно, свистуны не злоупотребляли утренним туалетом.
Две мохнатые «летяги», шустро перебирая лапами, под прикрытием кустов добрались до платформы, Лука до пояса высунулся из окна и расстрелял их в упор, но тут выяснилось, что под днищем Кенвуда прятался третий. Он выскочил, как пробка из бутылки, и Артур был вынужден наблюдать, как жестоко свистун атакует в ближнем бою.
Лука схватился за плечо, когти зверя запутались в нательной кольчуге. Нижний зубастый рот подался вперед, целя в горло, но человек успел ударить ножом. Лука бил раз за разом, а свистун все висел на нем, почти обняв крыльями, затем они вместе упали и покатились по железным листам платформы, и неизвестно, чем дело кончилось бы, если бы не Буба.
Снова – дикий свист, от последствий которого непросто избавиться. Коваль даже успел испугаться, не останется ли этот колокольный звон с ним навсегда.
Буба набросился на врага с таким остервенением, что едва не прикончил заодно и Луку. Кое-как сообща они сбросили труп свистуна на асфальт и вернулись к огнемету.
Трое прыгнули на Артура одновременно. Распахнув крылья, раздув брюшные карманы, они на мгновение стали похожи на уродливых гигантских кенгуру.
Коваль крутился, чередуя саблю и топор, усердно вжимаясь пятками во влажную россыпь листьев и иголок. Заложило уши. Он прикрыл глаза, нормализуя дыхание, повторяя про себя начальные пассы боевого транса. Обычно это расслабленное состояние достигалось за пару секунд, но не сейчас, когда барабанные перепонки буквально лопались от свиста.
У того свистуна, что таился за спиной, с коротким чавканьем лопнул брюшной мешок. Прежде чем покрытая слизью трехметровая змея впилась в шею, Артур дважды разрубил ее, поднырнул под кольца другой змеи и одним ударом топора разнес свистуну череп. Перекатился назад, оставив топор торчать в ране, в сантиметре от лица пропустив вонючую зубастую пасть, толкнулся обеими ногами, вылетел за спины нападавшим, с восторгом чувствуя свое первенство…
Пока еще он умел быстрее.
Успевал быстрее этих поганых жителей преисподней.
Уцелевший свистун двигался невероятно быстро и наступал низко, на уровне колен. Воевать в ближнем бою с противником, который нападает лежа, оказалось непростой задачей. Несколько раз грудные челюсти почти сомкнулись вокруг колена человека. Артуру пришлось некоторое время отступать, пританцовывая, выбирая момент для ответной атаки. Выбрать момент оказалось непросто. Вероятно, этот свистун был опытнее и сообразительнее своих мертвых собратьев. Артур рассекал воздух сталью, но трижды промахивался, пока не догадался прыгнуть сверху. Он отрубил три мохнатые лапы из четырех, но уродец не прекратил свои атаки.
Еще трое. Ах, дьяволы, откуда только берутся?
– Артур, отойди, я их сама!..
Позади хлопнула дверца. Бродяга спускался по лесенке, вооруженный лишь кинжалом.
– Кузнец, эй, постой, широко шагаешь!
– Возвращайся, – Артур сердито помахал рукой. Только этой развалины ему тут не хватало! – Бродяга, сиди и не вылезай!
Мортус что-то отвечал, шевелил губами, но из-за рыканья двух пулеметов его невозможно было расслышать.
Под ногами у Коваля свистун, почти разрубленный на три части, пытался встать. Подстреленные Лукой монстры снова лезли на платформу грузовика, царапали когтями двери и окна.
Огнемет Луки выдохнул первую порцию огня. В ответ раздался такой свист, от которого даже у Бродяги дыбом встали клочки седых волос. Крылатые факелы пытались взлететь, извивались в огне, растекались по асфальту серыми пластилиновыми нитями. Варвара материлась, выронив раскаленный пулемет. К ней подкрадывались трое. Не спеша, целенаправленно сужали круги.
– Ваша святость, поберегитесь! – Заметив, что хозяин отважно шагает навстречу врагу, Антип бросился следом, с двумя «Калашниковыми» наперевес. – Ваша святость, ложитесь, я их придержу!
Старец запыхался, но упрямо догонял Белого царя. Антип плюнул и переключил на одиночный. Варвара вставила новый диск.
«Это бессмысленно», – внезапно понял Артур, разглядывая голову, которую он совсем недавно разбил топором. Два глаза, находящиеся по разные стороны от кошмарной дыры, смотрели на него, ворочались в глазницах, хлопали веками. На срезе внутренность головы представляла собой вязкую серую массу, похожую на мокрое папье-маше.
«Это бесполезно, их не истребить. У них иммунная система в сто раз крепче, чем у аллигатора. Никакое внешнее воздействие не может вызвать коллапс всего организма…»
Рана, нанесенная топором, зарастала.
У соседнего «трупа» потихоньку срастались две половинки спины. Отрубленная лапа царапнула землю, к ней потянулась культя, на срезе, вместо кости и сухожилий, – все то же аморфное папье-маше.
– Антип, лошадок собирай!
Кони бесновались. Одна лошадь, взбрыкивая, понесла к лесу, но выше колен провалилась в канаву, заполненную водой. Стала вылезать, но тут сверху ей на спину спикировали сразу две «летяги». Лошадь жалобно заржала, проваливаясь под их тяжестью в черную жижу, а потом захрипела. Свистун с размаху погрузил ей в шею свой жесткий хобот.
– Кузнец, давай назад! Лука их сейчас поджарит!
Коваль разделался еще с двумя «белками» и рванул к машине. Гулкая струя огня ударила в асфальт, в отсыревший кустарник, в корчащихся раненых. Свистуны отбегали бочком, точно гиены, и кружили вне пределов досягаемости огнемета.
Двое горели, прямо на деревьях. Артуру показалось, что они даже не осознают собственной гибели или действительно не ощущают боли. Во всяком случае, в огне их потрясающая способность к регенерации не срабатывала. Четырехлапые отцеплялись и со свистом летели вниз, кувыркаясь, нанизываясь на острые сучья, а дальше – плавились. Внизу, под обугленными стволами, среди ручейков кипящей смолы, высились серые неровные пирамидки – все, что осталось от страшных чудищ.
Но по еловому подлеску, ловко перебирая когтистыми лапами, спешили свежие бойцы.
Антип, оскалившись, вынырнул из-за замшелого автобуса и снова открыл второй фронт. Буба справился со страхом и рысил по пятам за атаманшей, размахивая жутким зазубренным палашом, позаимствованным, видимо, у Луки. Те двое, которых расстрелял Лука возле платформы грузовика, были убиты вторично и опять шевелились.
Становилось ясно, что этот пожар, затеянный Лукой, уже так легко, как в прошлый раз, не остановить. Трещали не только столетние крепыши вдоль обочин, пламя молниеносно распространилось в глубь чащи, тайга гудела и стонала, запах гари уже забивал тухлую вонь, идущую от обитателей Изнанки.
– Варвара, стой! Вернись, вот девка шальная! – надрывался старец.
Артур как раз нагнулся посмотреть, нет ли кого под колесами грузовика. Оглянулся на крик, и в груди у него екнуло.
– Вар-варра, назад!
Четверо мохнатых уродов, насвистывая, распустив крылья, окружили безоружную девушку. Выждав, они выпустили когти и одновременно прыгнули на нее.

16
ЗЕРКАЛО

Повар Хо не мог уснуть.
Двадцать три раза перевернулся он на мягкой кошме, затем плюнул и скатился на прохладный пол. По-солдатски завернулся в серую русскую шинель, скорчился и успокоил дыхание.
Но сон не приходил.
Тогда Повар Хо обулся, раскурил трубку и по узкой лесенке поднялся на третий этаж своей удобной, такой привычной и любимой крепости. Наверху было приятнее слушать и думать. Внешние звуки тревоги не вызывали. Звякала цепь у колодца, гомонили сонные птицы в клетях, приглушенно смеялись в бане братья Хе, им предстояло сменять дневных караульных. Повизгивали собаки, сражаясь за жирную кость, хлопал крыльями сапсан, вздыхали лошади, потрескивали угли в печи. Все знакомо и привычно, и ветер не доносил из тайги опасных запахов.
Но Повару Хо было неуютно.
Он признался себе, что боится, впервые за много лет. Повар Хо полагал, что давно перешагнул черту, за которой земные страхи кажутся смешными. Он родился в семье политика, и прадед его еще помнил буйные времена до Большой смерти. Прадед рассказывал удивительные и непостижимые истории, якобы на улице можно было встретить за час тысячу человек, или даже больше. И помнил печальные дни, когда стаи воронов выклевывали глаза тысячам этих самых прохожих. Он помнил, как хрустели под сапогами солдат шприцы и ампулы со спасительной вакциной, которая оказалась совсем не спасением, а наоборот. Как тяжелые армейские бульдозеры сгребали трупы в ямы, а в кабинах бульдозеров были заперты смертники со своими шприцами и ампулами.
Шамкая беззубым ртом, прадед рассказывал, как правительство огромного государства заседало в Пекине, нынче разграбленном и сожженном, и как правительство до последнего дня скрывало правду о том, что новый штамм ВИЧ-инфекции передается по воздуху. И как деревенский народ ринулся грабить отели и банки, а потом миллионы бумажных, никому не нужных юаней порхали над горящим городом…
Прадед гордился достойными предками. В старости он ослеп, стал беспомощен и очень горевал, что прошли светлые времена, когда каждый прохожий нуждался во вкусной еде. Прадед Повара Хо был невероятно стар, но все никак не желал умирать, а когда, наконец, ощутил приближение смерти, позвал своего внука, отца Повара Хо, и раскрыл ему тайну зеркала.
Зеркало, прошепелявил старик, это не просто вход или выход в Изнанку мира. Никто из миллионов смертных не волен туда войти или выйти по собственному желанию. Кроме таких, как мы. Наш род – особенный, но гордиться тут нечем. Это не воинская доблесть и не наследственный чин при дворе, добытый честью и прилежанием. Удивительно, что мы выжили. Удивительно, что наших прадедов не сварили заживо в масле, как других магов…
Но мы не маги, сказал прадедушка.
Волей духов нашим пращурам был доверен один из выходов. Зачем, почему – кто теперь ответит. Вполне вероятно, выход следовало давным-давно забить, захлопнуть. В мире отражений живут те, кому тесно в мире людей. Мы вольны лишь верно соблюдать обряды, мы вольны приносить жертвы и просить бесов заступиться за нас. Вероятно также, что бесы, живущие по ту сторону зеркала, забыли об одном из выходов. Прадедушка упомянул о заколдованных холмах, которые якобы есть далеко на западе. Там, на кочующих холмах, ведьмы строят фермы, видимые только своим, и под фермами, в пещерах, держат зеркала. Ведьмы умеют с зеркалами обращаться, они даже поддерживают торговлю с бесами, а мы не умеем.
Потому что боимся.
Откуда взялось в семье зеркало, как его сумели сохранить – осталось загадкой. Впрочем, прадед утверждал, что до Большой смерти его отец был большим человеком в Китае и зеркало занимало прочное место в одной из роскошных спален. Затем, когда все рухнуло, выяснилось, что далеко не каждый в роду может разглядеть невидимое. Тот самый министр, прапрадед Повара Хо, смотрелся в зеркало всю жизнь. Он делал все правильно, натирался маслом из секретных трав, переодевался в ритуальные одежды, разжигал нужные благовония, но… ничего не помогало.
Он так и не смог сделать ни шагу за преграду.
Побоялся нырнуть в никуда.
И ни один человек из окружения партийного деятеля, а потом – министра, не догадывался, что чудесное сокровище вовсе не прячется за толстыми решетками. Сокровище находилось в блеклой непримечательной вазе, не относящейся к реликтам великих эпох. Ваза была тяжелая, металлическая, проще сказать – неподъемная, а горлышко располагалось так высоко от пола, что шалившим детям не приходило в голову туда что-то кинуть или плюнуть. Тем более что горлышко забили пробкой и залили сургучом.
Никто в семье, кроме старшего наследника по мужской линии, не догадывался, что зеркало – жидкое. И что жидкость эта, собранная в крохотном объеме, способна заполнить объем стократно больший, но для того, чтобы устойчивые атомарные связи пришли в движение, следовало очень правильно провести ритуал и очень точно произнести слова. Но гораздо важнее то, что ключом ко входу в смещенный мир служила ДНК только этой семьи, и только по мужской линии. К тому времени, когда зеркалом разучились пользоваться, никто еще не знал, что такое ДНК, но уже никто не помнил, отчего такая великая благость была пожалована бесами далекому предку семьи.
Повар Хо даже не ломал голову над этим. Он придерживался вполне фатальной версии. Он полагал, что невероятный артефакт попал в семью Хо случайно, поскольку ни в одних хрониках не отмечались хоть какие-то яркие заслуги его пращуров. Кто-то потерял, а прапрадед нашел. Или кто-то бежал от разбойников и доверил случайным людям секрет…
Чудесное зеркало не принесло министру ни долгих лет, ни денег, ни славы. Как ни обидно, отец Повара Хо, услышав эту историю, оробел и сразу отказался от колдовских поползновений/Под давлением деда он несколько раз попытался вызвать злых бесов, а затем плюнул и велел слугам закопать зеркало в подвале. Уничтожить семейную реликвию у него не поднялась рука.
Тем временем Повар Хо подрос и отправился служить местному мандарину. В юности он участвовал в трех войнах, это происходило в смутные годы после эпидемии, когда правители Поднебесной сменялись по несколько раз за месяц. Затем он служил в личной гвардии императора, был  послушником в двух монастырях, включая знаменитый и самый загадочный храм Девяти сердец. Повара Хо тогда звали иначе, и иначе к нему относились. Он с честью выдержал все испытания, заслужил свое место в храме, но надолго не задержался. Слишком суровой показалась дисциплина храма для того, кто не сумел побороть гордыню. С той поры Повару Хо достаточно было бросить короткий взгляд на человека, чтобы опознать в нем такого же бывшего послушника…
Повар Хо вернулся в отчий дом, но перед этим выкопал драгоценности и деньги, свое жалованье за четырнадцать лет военной службы. Он открыл свой первый ресторан для путников в родной провинции, а затем открыл второй и третий. Настала пора, отец умер, а Повар Хо задумал строить новый дом. Тогда и вытащили на свет массу ненужных предметов, включая бесполезную грязную вазу с залитым горлышком.
Зеркало.
В первую же ночь Повар Хо сумел разглядеть то, чего отец не видел всю жизнь. Он распилил вазу и перелил светящуюся жидкость в таз. Последующие семь суток он, не отрываясь, провел перед зеркалом. Слуги приносили еду и оставляли под дверью. На восьмое утро Повар Хо вышел к своим домочадцам, и те не узнали его. Хо помолодел лет на десять, на его коже разгладились старые рубцы и шрамы, однако отец и муж стал печален. Он увидел в зеркале то, что не удавалось разглядеть в книгах великим мудрецам.
Он увидел один из смещенных миров.
Там дети непринужденно играли с сапфирами и изумрудами, поскольку взрослых не занимали камни.
Там говорили то, что хотели сказать, а не то, чего ждет собеседник.
Там смеялись в лицо тому, кто взывал о мести.
Там водопады падали порой вверх, а солнце могло не заходить неделями, потому что так хотели дети.
Там говорили на разных языках, но каким-то чудом понимали друг друга.
Но что самое обидное – Повар Хо не мог даже на толщину волоса проникнуть за поверхность жидкого металла. Зато он мог прижиматься лбом к целительному сияющему серебру и впитывать соки здоровья, которыми был пронизан изнаночный мир.
Еще спустя год Повар Хо принял решение и оставил родной город, хотя дела его шли как нельзя лучше. Именно в этот последний год и закрепилась за ним кличка Повар Хо и покатилась слава невероятного мастера.
Десятки юношей приходили с просьбой взять их в обучение. Повар Хо никому не отказывал. Он брал очередного соискателя за руку, спускался с ним в подвал и подводил к зеркалу. Обычно юноша ничего не видел, кроме своего отражения. Мастер выводил его обратно и вежливо извинялся, что не сможет его научить. Он не видел смысла учить тех, кто не мог впитать талант. Он не видел смысла учить тех, кто мог лишь прилежно записывать и взвешивать. Людей в провинции становилось все больше, катастрофа, названная Большой смертью, постепенно забывалась, и женщины снова начали рожать детишек. Людей становилось больше, становилось больше богатых и знатных, им снова требовалась изысканная пища, а предоставить ее могли лишь истинно одаренные повара.
Поэтому Повар Хо не жаловал тупых учеников.
По провинции поползли слухи, что свое необыкновенное мастерство Повар Хо испросил у злых бесов, а взамен отдает им убитых младенцев. Они не догадывались, какого мужества стоило Повару Хо сделать первый шаг. Прежде чем впервые шагнуть внутрь зеркала, он сделал все распоряжения относительно имущества и семьи. Он всерьез беспокоился, что не вернется; это произошло после того, как ему удалось погрузить в зеркало кончик мизинца.
Ничего особенного, всего лишь кончик мизинца. Но наутро у хозяина трех ресторанов прекратилась зубная боль, пропали шрамы от ожогов и мучительные боли в колене. Что же он сделал, что же он изменил в старинном ритуале, завещанном еще прадедом? Повар Хо вообще отказался следовать ритуалу, он забросил расписной халат, прекратил идиотские эксперименты с маслами и заклинаниями. Он рассудил так: если хочешь что-то получить, то вначале следует что-то отдать. А свечи, благовония и запутанные песнопения здесь не помогут, как не помогали последние пятьсот лет или даже больше.
Нужно что-то отдать.
Повар Хо кидал в зеркало золото и драгоценные камни, пытался лить дорогие вина, оставлял рядом редчайшие пряности и табак – все, что представляло ценность в Поднебесной и что могло, в отсутствие денег, служить разменной монетой. Большинство предметов отскакивало от мягко светящейся лужицы, но некоторые бесследно проваливались. Так, провалились бусы из яшмы, провалились действующие жилетные часы, сделанные в девятнадцатом веке в далекой Швейцарии, провалились самая обычная конская подкова и свежая чайная роза, срезанная в саду. Однако обратная связь не налаживалась, пока огорченный хозяин сокровища не кинул в гулкую глубину горсть… рябиновых ягод.
Он не сразу понял, что случилось. Он уже собирался спустить вниз лестницу, подобрал совок и метелку, которой привычно чистил колодец от следов своих экспериментов, от аквамарина, грецких орехов, автоматных патронов, зубов леопарда и всего прочего, что накидал за прошедшую ночь.
Внезапно зеркало поползло вверх. Серебристая жидкость наступала с пугающей быстротой, каждую секунду захватывая по десять-пятнадцать сантиметров кирпичного колодца, куда Повар поместил свое сокровище. За предыдущие месяцы Повар Хо вырыл в подвале тайный колодец, сухой и чистый, снабженный хитрыми ловушками, и перелил содержимое вазы туда. Зеркало наступало неудержимо, и по мере его приближения в подвале становилось все жарче. Повар Хо упал на колени, силы оставили его, он уже представлял, как тонет и захлебывается в страшной, непостижимой лаве, но…
Но лава замерла у верхнего среза колодца, такая же безмятежная и невинная. Вскоре матовая поверхность расчистилась, превратившись в окно, но Повар Хо не успел заметить, чья же тень промелькнула в окне. Все произошло слишком быстро. Шелест, свет, жар, и зеркальная лава снова отступила, выплюнув на нагревшийся каменный пол несколько мелких темных предметов.
Так Повар Хо впервые увидел ловчие семена.
Он совершил сделку и навсегда стал рабом зеркала.
Зеркало произвело обмен. Тем, кто насмешливо следил за потугами человека с той стороны, зачем-то понадобились спелые плоды рябины. Повар Хо воспрял духом и собрал для обмена целую корзину багряных плодов. В следующий раз он справился со страхом и оставался подле зеркала, когда оно росло. Его снова, как всегда, как и много лет назад, посетили диковинные образы и видения, он снова погрузился в чудесный изнаночный мир, в сплетение реальностей, но на сей раз это происходило наяву. Видениям больше не требовалось пробиваться сквозь корку его сознания, сквозь слепоту, которую Повар вызывал искусственно, плотно зажмуривая глаза в присутствии зеркала. Невероятный подарок предков распахнул око в смещенный мир, теперь Повар Хо мог видеть.
Там обитали сущности, похожие на демонов, нарисованных на стенах древних храмов, которые Повар видел в юности во время странствий по Южному Тибету. Из этого Повар Хо с изумлением заключил, что предки встречались с обитателями смещенных миров гораздо чаще, чем люди нынешнего века.
Там охотно подбирали ягоды рябины и со смехом кидали в ответ эти нелепые продолговатые семена, которым он долго не мог найти применения. А когда он впервые высадил ловчее дерево и оно, неожиданно для окрестных крестьян, схватило болотного упыря, убийцу телят, деньги потекли к Повару Хо рекой…
Обладателю тайны пришлось выставить тайну на общее обозрение. Он убедился, что зеркало вполне способно быть послушным. Оно позволило себя собрать из колодца в кувшин и растеклось по поверхности обыкновенного большого зеркала, затянутого в громоздкую серебряную раму. Волшебное зеркало так искусно притворилось обычным, что любопытствующие могли в него смотреться и корчить рожи.
Но, очутившись в раме, зеркало прекратило отражать Повара Хо.
Наверное, этим оно демонстрировало, что выделяет своего друга из толпы.
Однажды местный мандарин, после очередного дворцового переворота, решил завладеть хитрым зеркалом. Его воины явились в дом Повара, устроили порядочный разгром и увезли семейную реликвию во дворец. Следующей же ночью из зеркала вышло нечто, убило младшего сына мандарина и унесло его с собой. Четверо охранников это видели. Мандарин повелел уничтожить проклятое стекло, а Повара Хо опустить в чан с кипящим маслом.
Однако при попытке разбить дьявольскую игрушку двое слуг были атакованы своими же отражениями. Отражения вышли из рамы и бросились на несчастных слуг с кинжалами. Доподлинно никому не известно, что произошло в тот день во дворце мандарина, однако, как минимум, шестеро его слуг погибли, а еще двое сошли с ума. Стражу, посланную за Поваром Хо, постигло страшное бедствие, у всех солдат загноились лица, кожа покрылась проказой, выпали ногти и волосы…
На следующую ночь зеркало забрало племянницу мандарина, гостившую во дворце, и опозоренный правитель велел отпустить колдуна восвояси. Кто-то из стражи якобы видел, как Повар Хо приставил медный кувшин к нижнему углу роскошной зеркальной рамы, поверхность зеркала трепыхнулась, по ней побежала рябь, и вся зеркальная простыня сползла в кувшин. Большое зеркало в раме осталось на месте, но тут же превратилось в жалкую свою копию, потертую, расколотую, пузырящуюся.
Повар Хо снова пропадал неделями в подвале. Он нанял русского учителя, выкупил одного из пленных и поселил у себя в доме. Затем нанял второго, точнее – вторую, переводчицу, привык к ней и женился. Постепенно стало гораздо проще понимать язык существ, обитавших за призрачной светящейся границей. Выяснилось, что смещенный мир потребляет не только рябину и дарит не только ловчие семена. К Повару Хо вышла старая женщина, назвалась Усоньшей и заговорила по-русски. Она подарила ему кое-что и показала, что хочет взамен. Старуха называла это травой Ахир-Люсс, но Повар Хо мог ошибаться, произнося незнакомые слова. Это были травы, которые не росли в Поднебесной, но верный слуга отражений Хо отыскал их.
Он потратил состояние, снарядил караваны в Индию и в сторону не менее опасную – на Средний Алтай. На Алтай ему посоветовал поехать один из личных наставников, поскольку Повар не мог отважиться на столь дерзкую затею без совета в храме Девяти сердец. Настоятели храма никогда не посягали на зеркало, они вообще ни у кого ничего не требовали, зато советы раздавали дельные. У русских травников Повар Хо купил четырнадцать мешочков волшебной травы, названия которой он не знал. Он показал людям, которых называли Хранителями, ту травку, что кинула ему старуха из смещенного мира, и получил то, что хотел. Взамен зеркало пропустило в себя палец, затем – ладонь, и наконец наступил день, когда счастливый и испуганный Повар Хо сумел целиком переместиться в изогнутый, непостижимый мир Изнанки.
В один из множества миров.
Там многие болтали по-русски, но не на том русском языке, на котором изъяснялись редкие пленные с таежного севера, а на мудреном, забытом диалекте.
Там маленькие скромные домишки разгуливали по проселкам, и хозяева поутру вполне могли проснуться посреди незнакомой поляны.
Там драконы, безмозглые летучие змеи, которых разводили монахи храма Девяти сердец, имели право голоса и обладали соображением, не хуже человеческого.
Там мог взлететь каждый, кто желал этого яростно и не боялся падать.
Там пели птицы с человеческими лицами и даже аккомпанировали себе на сладкозвучных инструментах.
Там, за внешней поверхностью зеркала, Повар Хо научился видеть следующие поверхности, они переливались, словно слоистый прозрачный пирог, и каждый слой мог означать зеркало в другие миры, диковинные, необычные настолько, что в языке не находилось слов для их описания, и самое обидное заключалось в том, что жители Зазеркалья, будь то говорящие птицы, люди с прозрачно-белыми глазами или чудовищные грифоны, все они свободно перемещались среди волн пространства и времени, а Повару Хо досталось в удел изредка подхватывать крупицы мудрости с их богатого стола.
Там каждый молился своему богу, и никто не догадывался, что богов должно быть обязательно двое – светлый и темный. Там вообще не делили мир на тьму и свет. Зато там давали понять, что не ждут гостей отсюда, поскольку из мира, где довелось родиться Повару Хо, вообще ничего хорошего не ожидали…
Там было непросто научиться дышать, еще сложнее – привыкнуть к воде и невероятным изгибам пространства, которые могли легко запутать новичка. Первые дни Повар Хо не отходил дальше трех шагов от зеркала, которое с той, изнаночной стороны оказалось студеным голубым озером среди каменистых утесов. Едва он предпринял попытку прогуляться по тропке в глубину зеркала, как земля встала дыбом, накатила тошнота, удушье, и бедный исследователь едва добрался до спасительной голубой глади. Он провалился обратно, выпал на пол из колодца, а точнее – вылетел, как пробка из парового котла, и долго еще не мог прийти в себя.
Но с каждым разом погружения происходили все успешнее. Зеркало словно привыкало к своему то ли слуге, то ли господину. Наступила ночь, когда Повар Хо сумел уверенно добраться до рощи ловчих деревьев и набрать полные карманы семян. Ловчие деревья раскачивали острыми ветками-иглами, источали маслянистую жидкость и противно скрипели.
Неделей позже он застрял в смещенном мире почти на всю ночь, а когда вернулся, обнаружил слуг и домочадцев в величайшей панике. За семь часов, проведенных в Изнанке, в нормальном мире прошло почти трое суток. Повар Хо сделал вывод, что ускорение времени нарастает постепенно, первый час оно почти не заметно, на первые сутки умножает каждый час на несколько дней, а на вторые сутки способно скушать месяц из обыденного течения жизни. Повар Хо не обучался математике, он вообще не обладал способностями в науках точных, но сумел догадаться, что если застрянет в зеркале надолго, то рискует выйти наружу, когда успеют состариться его дети; а то и внуки. Он даже стал составлять примерный календарь ускорения, но очень скоро его расчеты пошли прахом.
Выяснилось, что можно идти от голубого озера не только вправо, через рощу ловчих деревьев, через поле желтых пружинящих камней, удушливо пахнувших сладким подгоревшим сиропом, к острым скалам и ветру. Можно было идти в обход озера, влево, по опасной узкой тропке, которая выводила затем к пещерам, где на цепях сидели жуткие существа; старуха, приходившая их кормить, называла их грифонами, она-то и показала гостю редкую, очень ценную траву.
Так вот, путь налево не ускорял время так резко. Когда Повар Хо научился кое-как изъясняться со старухой и побывал в ее фантастическом жилище, которое не стояло на месте, а само, на громадных птичьих ногах, шагало сквозь чащу, он понял, что путь на север всегда чреват искривлениями и лучше туда без опытных проводников не соваться. Старуха объяснила, что на севере есть много озер, подобных его зеркальному выходу, там смещенные миры трутся друг о друга особенно сильно, прямо как бегущие в плотном стаде барашки, и можно провалиться туда, откуда уже не будет выхода.
Повар Хо научился в смещенном мире делать порох. Научился заклинаниям охоты и песням, собиравшим грозовые тучи. Он встретил чудных белоглазых, бородатых людей, которые поклонялись деревянному столбу и жгли соломенные чучела. Вначале Повар полагал, что они русские, но оказалось, что они, как раз наоборот, русских не слишком любят. Он встретил разумных кентавров, которые его едва не затоптали насмерть, приняв за разносчика чумы. Спас Повара Хо тоже не совсем человек, а птица с человеческой головой и руками, но незадачливый путешественник даже не успел поблагодарить спасителя. Птица с золотыми перьями и гуслями через плечо вынесла его на середину знакомого голубого озерка и, матерно ругаясь, выпустила из когтей. Повар Хо, кувыркаясь, полетел вниз и, привычно набив шишек, вывалился на пол в подвале.
Его карманы были полны обломками белых рогов, которые ему приносили белоглазые бородачи в обмен на яблочное варенье и мед. Эти смешные люди домогались сладкого варенья, но абсолютно не ценили драконьи рога, из которых получалось потрясающее лекарство для мужчин. Повар Хо продавал растертые рога очень дорого и на вырученные средства собирал свою первую мастерскую по изготовлению патронов…
Но в провинции снова вспыхнула война.
Повар Хо бежал от преследований, которые никогда не прекращались. Владетели земель сменяли друг друга, набрасывались друг на друга, вероломно убивали, затем объединялись во временные, шаткие союзы, и все повторялось снова и снова. Гибли крестьяне, пылали дома, и всякий божок норовил отобрать семейное сокровище. Разбогатевший Повар Хо и в лучшие времена содержал целую маленькую армию, но перед наступлением Гоминьдана был вынужден нанять еще сорок человек.
Зеркало он прятал и носил ему регулярную мзду.
Однако наступил день, когда Повар Хо понял, что не может наращивать охрану, поскольку против его бойцов найдется более сильная армия. Враги не сумеют завладеть тем, что им не унести и даже не найти, однако сожгут постройки, убьют женщин и детей, а такие потери зеркало восполнять не умело. Повар Хо развил в себе способности проникать в ближайший смещенный мир, но не глубоко и не надолго. Порой он подбирал в Зазеркалье чрезвычайно ценные предметы, завел дружбу с несколькими милыми существами, и даже пользовался их медицинскими советами, которые принесли ему дома массу денег.
Впрочем, он никогда не был уверен, дружили ли с ним приветливые сущности, не всегда походившие на людей. Например, в старой мельнице над рекой жили темноликие, умевшие ходить внутри стен. Им Повар Хо приносил мел, а взамен получил вместо товара некую интересную услугу. Они научили его делать настоящие онгоны для шаманов. Не просто обрабатывать шерсть, плести из соломы, из лыка и волос, вставлять камни и рисовать на бересте.
Обитатели смещенного мира научили его вырезать и шить настоящие онгоны, искусство изготовления которых было утеряно шаманами пару веков назад. К примеру, шкура хищника могла остаться просто шкурой, рассадником насекомых, а могла превратиться в грозное оружие. Некоторые онгоны, посвященные злым духам, удались Повару Хо настолько хорошо, что он не отважился их продать. Уничтожить, например сжечь, их тоже было нельзя, ведь совсем нежелательно стать личным врагом злого духа.
Пришлось надежно спрятать.
Повар Хо убедился, что темноликие плоские люди с легкостью перемещаются внутри стен и в привычном мире. Они дали понять, что будут защищать его даже в чужих домах, если ему придется заночевать у дурных людей. На улице они бессильны, а в доме, особенно в старом – ему всегда будет подмога…
Сегодняшней ночью Повару Хо показалось, будто к нему в дом проник кто-то из темноликих. Он научился остро ощущать присутствие посторонних, и вовсе не обязательно людей. Однако домовые приходили и раньше, но не излучали такой злобы.
Злоба пронизывала ночной воздух.
Повар Хо раскурил погасшую трубку. Тягостное предчувствие мешало ему уснуть. Когда назревало что-то дурное, Повар Хо задолго чувствовал приближение беды. На сей раз он был уверен, что беда не касается плантаций дурмана и обеих лабораторий, где вкалывали лучшие химики, каких он сумел нанять среди русских и заезжих японцев. Не следовало ждать неприятностей и от многочисленных курьеров, развозивших по дальним заимкам и поселкам патроны, также изготовленные в его мастерских. Не так давно с юга пришел караван с селитрой и оборудованием для производства патронов большого калибра. У Повара Хо давно имелся заказ на патроны для танковых пулеметов сразу для двух противоборствующих армий в Тибете. Они неплохо умели воевать, но почти разучились готовить хороший порох и лить надежные гильзы. Эти идиоты, мелкие князьки, маоисты, сектанты…
Повар Хо тяжело вздохнул. Стоило кому-то из владетельных особ узнать про зеркало, как сразу сыпались обвинения, будто его, Повара Хо, богатство происходит именно оттуда, что нажито оно нечестным путем, и что даже его три жены, бывшие и нынешняя, рожают гораздо чаще и более здоровых детишек, и все благодаря зеркалу. Втайне Повар Хо признавал, что давно проникся странной философией Зазеркалья и жил последние пятнадцать лет, как бы балансируя между двумя мирами. Как таковой, философии в Зазеркалье не существовало, но Повару Хо было удобно считать, что изменения в нем самом вызваны именно философией зеркала.
Как раз вчерашней ночью, проводив этого диковинного гостя, по поводу которого носилось столько вязких неуютных слухов, Повар Хо ощутил настоятельную потребность прыгнуть в зеркало вслед за спасенным китоврасом. Ему остро не хватало того воздуха, которым дышал смещенный мир. Белый царь напугал Повара Хо и одновременно восхитил. Этот человек боялся, но не скрывал своего страха. Он принес раненого полкана, хотя мог бросить его в тайге. Но подобрал и спас, потому что услышал зов зеркала. Повар Хо слышал от монахов, что некоторые, крайне редкие, послушники храма Девяти сердец после обрядов посвящения начинают видеть и слышать кое-что, незаметное для мирских.
Первой мыслью Повара Хо было не отпирать ворота. Он не имел ничего против русского старца Бродяги, известного лекаря, долгожителя и, по слухам, – волшебника, способного усыпить целую роту врагов, однако Бродяга был не один. С ним ехала безумная девица и везла свежие, мокрые шкурки зайцев. Никто не смог бы настрелять столько крупных хищных зайцев! Повар Хо вполне обошелся бы без новых онгонов, но он сразу почуял, что в кабине грузовика есть кто-то третий. Тот, кто сумел погубить целую стаю коварных землекопов, которые в голодные зимы тянули норы под курятники и даже воровали целые отары из овинов…
Повар Хо впустил Белого царя, но вместе с чудным гостем вошло к нему в душу беспокойство.
Повар прислушался к уханью кузнечного молота. Там, на заднем дворе, не прекращалась работа день и ночь. Там умельцы, бежавшие от жестоких хозяев и несправедливых властей, полуголые, потные, швыряли уголь, ворочали раскаленные болванки, переливали бурлящий металл из чанов в глиняные заготовки с проймами гильз. А в соседних помещениях запыхавшиеся, красные набивщицы загоняли в теплые еще гильзы порции пороха, круглые тяжелые пульки и картечь. И в несколько точных ударов превращали безобидный металл в чью-то будущую смерть.
Что-то приближалось, нарастало, похожее на ледяную бурю с градом, затягивало горизонт сплошной враждебной пеленой. При этом настоящий горизонт за окошком оставался ласковым и чистым, пылали осенние пурпурные облака, перекликались филины, и столетние ели подметали гривами вечерний небосклон.
– Хозяин, в подвале неладно… – поскребся о косяк верный нукер, весь закутанный в черное, как и подобает рабу дома, призванному родиться и умереть на руках хозяина.
В подвале.
Что-то случилось с зеркалом. Ноги у Повара Хо внезапно стали ватными. С зеркалом ничего не могло случиться. Просто потому, что оно выдержало тысячелетия, побывало в лапах у алчных врагов, но неминуемо возвращалось обратно в семью в своем прежнем, неуничтожимом виде.
Хозяин таежного отеля устремился вниз, перепрыгивая через четыре ступеньки. Три надежных нукера сопровождали его, беззвучно порхая над пролетами лестниц, толкаясь носками мягких сапог о косяки, ставни и перекладины.
– Нет, – сказал Повар Хо перед последней дверью. – Никто не зайдет туда со мной.
– Хозяин, позволь нам защищать тебя, – осмелился старшина. – Позволь нам умереть за тебя.
– Нет, – строго повторил Повар Хо. – Если там ждут меня, то я обязан войти один. Если я не вернусь через… через месяц, вы знаете, что делать.
С этими словами он приоткрыл тяжелую дверь и шагнул внутрь. Засовы сами с грохотом вдвинулись в стальные пазы. Стало очень тихо, но спустя мгновение Повар Хо услышал смех.
Он оглянулся и пожалел, что не попрощался с семьей.

Часть вторая
БЛУЖДАЮЩИЙ ПРИИСК

17
ЧЕРНАЯ ТОЩА

Варвара отбросила опустевший магазин в одну сторону, пулемет – в другую и осталась один на один с четырьмя свистунами. Откуда они взялись так быстро? В каждой руке она крутила по сабле, крутила очень быстро и двигалась тоже правильно, по спирали расширяя круг, наращивая себе пространство для маневра. Буба шел за ней по следу, рычал на свистунов по-медвежьи и даже принимал угрожающую медвежью позу.
Артур не успевал. Он смотрел сразу в трех направлениях и убеждался, что по всем трем направлениям не успевает. Раненый Лука поджег троих свистунов за дорогой, они метались среди кустов, стеная и натыкаясь друг на друга. Но позади на кабину огнеметчика забрались два свеженьких «бойца» и уже рвали обшивку.
Антип прикрывал старца, тот неловко размахивал кинжалом, прижавшись спиной к колесу, а из-под колеса, клацая челюстями, лезли сразу два бородавчатых монстра…
Варвара!
Коваль дернулся, но тут же ноги сами понесли его в сторону машины. Белый мортус был гораздо важнее, важнее всех, вместе взятых. Артур с плеча метнул топор, сталь с хрустом вошла в затылок здоровенному седому свистуну, атаковавшему Антипа.
Коваль выдернул топор. Уклонился назад, ускорился, прикрыв глаза, отрубил саблей две лапы, прыгнул вперед, согнувшись, подхватил Бродягу на плечо. Подхватил очень вовремя. Свистун, прятавшийся на крыше Кенвуда, сиганул вниз, выставив двенадцать скрюченных когтей, и с размаху угодил под огромный топор Антипа. Лука орал и матерился у себя в башне, окруженный врагами.
– Не могу я их приструнить, не могу, – виновато зашептал Белый мортус в ухо президенту. – Солдатиков запросто уложу, усыплю, а этих – не могу, нет у них ушек-то, нету, Кузнец… Слушай, одолеет нечистая, одолеет, надо назад, к реке бежать!..
– Антип, спина к спине! – Коваль перекрикивал истерический посвист нелюдей.
Верный слуга старца послушался. Президент и кучер зажали старца между собой и принялись отбиваться в четыре руки.
– К воде бы надо, Кузнец, к воде! – проворачивая палаш в животе очередного чудища, заорал Антип.
Артур стал вспоминать, где же ближайшая вода. Вспоминая, едва не вывернул кисть. Едва сабля застряла в волосатой груди свистуна, он дернулся, но не назад, как свойственно было бы дернуться человеку, а вперед и нанизал себя почти до самой гарды.
А затем попытался схватить человека сразу четырьмя лапами. Пока он смыкал лапы, Артур раскачивался, как ванька-встанька, затем присел, выдернул саблю, отступил и снес половину головы другому свистуну, подбиравшемуся сбоку к Антипу. Бродяга охал от восхищения и ужаса, Антип тяжело дышал, уклоняясь от выпадов сразу двух нелюдей, с него градом катил пот.
Внезапно что-то изменилось.
Плотный устойчивый суховей, дувший все сильнее по мере приближения наноса, сменился встречным, не менее сильным и не менее горячим потоком.
Варвара!
Варвара сеяла ловчие семена. Окружившие ее уродцы застыли в позах изготовившихся к бою богомолов. Свистун, торопившийся отгрызть Ковалю ногу, сбился с шага, запнулся и замер, точно его позвала неслышная райская музыка. Два седобородых монстра, наполовину вскрывших уже кабину пулеметчика, окаменели, задрав лапки к небу.
Первое ловчее дерево со скрипом выпускало колкие черные листочки. Оно еще не выросло выше колена и походило, скорее, на скромную веточку чертополоха, чем на будущего кряжистого хищника. Но к маслянистой веточке уже ползли два монстра, ползли, забыв обо всем.
Сквозь клубы гари, сквозь пляску горящих ошметков Артур наблюдал, как на обочине, вывернув пласт земли, разрастается второе дерево. Это тянулось к небу гораздо быстрее первого, застрявшего в асфальте. И насколько быстро оно матерело, настолько же быстро засыхали и ветшали живые лиственницы, ели и сосны по соседству.
Анчар высасывал из почвы все ценное, нужное ему для взрывного роста.
Каждое уроненное в землю семя вызывало маленькую бурю, крошечный смерч, который начинал немедленно расширяться и захватывал в свою жаркую вихревую орбиту метр за метром. Семена прорастали на глазах. Листья, сосновые иглы, шишки, сучья кружились вокруг будущих деревьев. Разный лесной мусор поднялся в воздух, заметался с шумом, с треском.
Свистун упал подле тоненького деревца, и стало понятно, зачем ему «бакенбарды». «Бакенбарды» прилипли первыми. Крылатый бес мог бы еще вырваться, мог сломать хилый росток, но, похоже, он впал в сильное опьянение. Его корчило и катало по земле, он свистел, но свист больше походил на утробное кваканье. Очень скоро рядом улегся второй свистун и тоже приклеился физиономией к стволу.
Ловчее дерево со скрипом расправляло колючки.
Очередное семя проклюнулось с сухим раскатистым звуком, будто стукнули деревянной киянкой по старинному сухому комоду. Бесы засвистели, но не так, как раньше. В их нынешней песне уже не бродило вино победы. Свистуны готовились умирать с извращенным сладострастием.
– Молодец, Варварушка, ай да девка! – Мортус от радости принялся пятками колотить Артура по спине. В пылу событий президент почти позабыл про притихшего на плече старца.
– Вот тебе, вот, сука! – Антип догонял расползавшихся, безвольно поникших свистунов и беспощадно, с безумной радостью в глазах рубил их на части. Его куртка и штаны пестрели серыми кляксами.
Варвара кинула шесть или семь семян, стараясь попасть как можно дальше от себя и от машины. Не дожидаясь, пока безлицые уроды очухаются, она швырнула несколько черных точек через разделительную полосу, и там тоже, почти сразу, вспыхнул крохотный природный катаклизм. Некоторые семена упали на самой границе наноса, вызвав дополнительный жаркий шквал. Казалось, начинается пустынная буря. Взвесь из пыли, грязевых частиц и неестественного сыпучего материала, составлявшего основу наноса, закрыла небо и солнце.
– Ага, бегут, бегут, паразиты! – победно восклицал старец, размахивал кулачком, не делая, впрочем, попыток спуститься с плеча президента на землю.
Артур кружился, обозначая вокруг себя саблей зону безопасности. К счастью, благодаря навыкам, полученным в молодости у Качальщиков, он мог достаточно спокойно обороняться от материального врага, не открывая глаз. Свистуны были вполне материальны, но нападать больше не спешили.
Они ковыляли к черным росткам.
В дыму что-то грозно выкрикивал Буба. Он совершенно потерял зрение, перепугался и принялся махать длинным изогнутым ножом во все стороны, едва не распоров бок Варваре.
– Ваша святость, вы где? Ваша святость?
– Антипушка, я здесь, живой, – откашливаясь, тонко кричал Бродяга.
Коваль брел к Варваре, преодолевая сопротивление ветра. Краем зрения он заметил, как два свистуна подползли вплотную к юному колючему деревцу и упали без сил, поглаживая его маслянистый ствол своими жуткими лапами. Они могли легко растерзать деревце и вырвать корни, но сразу опьянели, стоило им дотронуться до молодой коры.
Первый анчар вымахал уже выше человеческого роста. Он всосал в себя головы двух коричневых чертей и жадно втягивал теперь их туловища. Жутко было наблюдать, как четыре тощие конечности молотили по сомкнувшемуся капкану, упирались в дерево, а задние стачивали когти, суетливо бились в конвульсиях, затихали и снова бились…
Варвара хохотала. Покрытая копотью и ошметками врагов, с блестящими зубами и дыбом вставшими космами, она сама выглядела как ведьма из потустороннего мира.
– Грузимся, грузимся шибче! Кузнец, отпусти уже меня! – расшумелся старец.
С протяжным гулом нанос высыпал очередную порцию пробковых обломков прямо под колеса Кенвуду. Свинцовое грозовое небо над головой исчезло, его заменил жаркий компресс отражения. На разделительной полосе подрагивало свеженькое ловчее дерево, к нему прилипли сразу три свистуна. Они еще пытались свистеть и взмахивать крыльями, но анчар жадно высасывал их плоть.
Лука матерился возле разгромленной кабины и пытался самостоятельно стянуть через голову кольчугу, чтобы остановить кровь. Антип ругался, отплевывался и тер глаза. Буба бегал между наливавшимися соком ловчими баобабами и тыкал ножом в живых еще врагов. Варвара замотала вокруг лица платок и стала теперь похожа на освобожденную женщину Востока. Все было при ней – шаровары, сабля и воспаленный огненный взор.
Антип отыскал пилу, удалил остатки пня. Старец наложил Луке мазь, подержал несколько секунд ладонь над разорванным сухожилием, и… от страшной сквозной раны остался лишь розовый след вроде пигментного пятна.
– Обалдеть, да? – подмигнула Артуру атаманша. – Сколько раз вижу, как он врачует, а привыкнуть не могу. Аж перетряхивает, ага…
Кое-как впрягли трех уцелевших коней. Обе лошади Артура, привязанные позади платформы, погибли.
– Людишкам могу хвори удалять, а прочие твари божьи – не про меня, – повинился старец. – Надо где-то коняку доброго, а то застрянем… Ну ты, Варварушка, молодчина!
Женщина Востока отряхнула платок, сплюнула, шумно высморкалась и улыбнулась мужчинам. Потом улыбнулась отдельно Белому царю. Подошла вплотную, от ее одежды разило тухлой капустой. За спиной ее сотней ржавых шестеренок поскрипывали голые черные ветки. Спеленутые бесы скорбно завывали.
– Поехали, что ли? – тактично кашлянул старец. – А то у Антипушки скоро бензин кончится, пилу-то заправлять…
Когда Артур в последний раз оглянулся, уже сидя в кабине и подставляя раненую руку для очередной перевязки, за пеленой желтой бури шевелила колючками целая ловчая роща. Воздух оглашался страдальческим свистом. Но прийти на помощь погибавшим собратьям было некому.
– Зря мы их не сожгли, – промямлила Варвара.
– Стоило бы одного взять в плен, – Коваль нервно потирал руку. Ему вдруг почудилось, как острые зубы снова вонзаются в локоть. – Выучиться свистеть, чтобы понять. Он не думает, как… Он не думает даже, как волк или тигр.
– Тебе ж говорят – нечистая сила, – Варвара брезгливо вытерла нож о ветошь, швырнула ее в окно. – Второй раз вижу их близко, бр-ррр!
– Варварушка, огонек ты наш, эхе-хе, молодчина, спасла нас! – заладил снова старец.
– Да ладно, брось ты, – покраснела атаманша.
– Да хоть брось, хоть положи, – не отставал мортус. – Кабы ты у Повара не догадалась семян сторговать, не отбиться бы нам, эхе-хе… Не умею я против бесов, не дадено мне против них силушки…
Колеса Кенвуда затряслись по кочкам из сухой пробки. На лица, на руки, на одежду лег сумрачный желтоватый отсвет. Прямо над крышей грузовика разворачивался феерический спектакль. Словно космический дизайнер запустил на космическом экране бесконечную пляску камней. Артур стиснул зубы. Больше всего он опасался, что машина внезапно начнет проваливаться под землю. Для того чтобы оценить надежность почвы, следовало пройтись по пробке босиком, но Бродяга буквально умолял не вылезать из кабины.
Трясло все сильнее, валуны всплывали и тонули. Как перловка в кипящем грибном супе, подумал Артур. Далеко впереди нанос заканчивался, там проглядывала голубая лощина, лил косой дождь и висели самые обычные, скучные, но такие домашние тучи.
Внезапно над машиной что-то пролетело. Очень низко прошла неясная крупная тень и растворилась в двоящихся отражениях пробкового царства. Лошади дернулись, едва не переломав ноги в неустойчивом грунте.
– Сохрани нас от нечистой… – Варвара размашисто перекрестилась.
– Нечистая? Снова вы о своем? – тупо переспросил Коваль. Потом вспомнил кое-что, бережно вынул из-за пазухи сверток с волшебным зеркальцем Озерников. – Эй, Хувайлид, как тебя там! Вылезай давай. Ты нам можешь что-нибудь умное подсказать?
Но хитрый джинн предательски молчал. Коваль дважды переворачивал зеркало, дважды наводил его на себя и на дорогу, но джинн не показывался. С одной стороны зеркало отражало все правильно, как и следовало ожидать, только края картинки немного смазывались, терялись. Президент видел себя с расцарапанной щекой, хмурую физиономию старца, такую румяную обычно и внезапно бледную сейчас. Он водил зеркальцем из стороны в сторону, пытаясь ухватить тайное движение или незаметный знак, но в потертом серебре отражались только голубые дали тайги, внутренности кабины и черное колесо Кенвуда.
Артур переворачивал зеркальце, и снова все было привычно. Уже привычно для него, но страшно и непонятно для его спутников. Обратная сторона зеркала отражала мир со спины. Артур видел свой собственный затылок и спину, узкую спину Бродяги, склонившегося над баранкой, и широкую, перепоясанную патронташами спину Варвары. Создавалось ощущение, словно сам он невидимым, неосязаемым облачком парил позади попутчиков.
– Ну, что еще? – сонно спросил из потусторонней темени голос джинна.
– Не притворяйся, – одернул Коваль. – Ты ведь никогда не спишь, компьютер.
– Да. Нет. Я не компьютер, я – Сезам, – изобразил обиду джинн.
– Ах, окаянный, до смерти перепугал! – подскочил на месте Бродяга.
– Хувайлид, что это было, что такое свистуны? – устало вздохнул Артур.
Он уже начал привыкать к идиотским выходкам джинна. Очевидно, создатели суперкомпьютера именно так представляли себе психологический портрет рядового человека.
– Параметры организма, называемого тобой свистуном, не отражены в классификаторах библиотеки грозди. Очевидно, он относится к той же группе существ, что и пресловутый китоврас, и подавляющее время своего жизненного цикла проводит в одном из смещенных миров. Если господин позволит…
– Да, да, господин позволит, – Артур с тревогой следил за седыми пихтами, угрожающе нависшими над шоссе.
Нанос расслаивался, хирел, пропускал уже кое-где пни, холмики, разлапистые кусты. Впереди показался кусок цивилизации. За развалинами двухэтажного кирпичного строения снова появлялась автострада, она делала резкий поворот, и сразу же начинался подъем на холм. Артур подумал, что засаду следовало бы спрятать именно в этом месте. Кони неминуемо сбросят скорость перед подъемом…
– Если господин позволит, – кашлянул джинн, – я выскажу следующее предположение: существа, называемые свистунами, в отличие от китоврасов, не являются живородящими и, в принципе, не размножаются естественным путем.
– То есть как?
– Вот оно что! – оживился Бродяга, который все активнее прислушивался к разговору. – То-то мне казалось…
По крыше кабины застучал мелкий дождь. Слева по курсу осталось последнее ловчее дерево – круглое, бочкообразное, насытившееся.
Грузовик миновал разбитую трубу котельной, в лощине обнаружились заросшие лесом коттеджи. Шоссе свернуло, видимость упала метров до двадцати. На проезжей части покоилась опора электропередачи.
– …Анализ тех данных, которые мне удалось собрать, приводит к выводу об искусственной природе данного подвида, – трещал Хувайлид. – Они не вполне разумны, но обучаемы и способны выполнять функции охранения в специфических условиях. Чтобы мудрому повелителю не утомляться догадками, я попрошу представить густой тропический лес, там функциональные возможности организмов свистунов раскрылись бы в полной мере. Осмелюсь также доложить, что пресловутая агрессивность, якобы присущая свистунам, не является их доминантным качеством, а проявляется ввиду…
– Хувайлид, ты можешь короче? – простонал Артур.
Антип ловко объехал упавшую опору.
Варвара постепенно привыкла к говорящему зеркалу, уже не зыркала на него с опаской. Развязала мешок и в очередной раз занялась изготовлением биг-мака. Коваль поражался ее невозмутимости. Каких-то полчаса назад бесы едва не разорвали девицу на части, а она опять хочет кушать!
– Короче могу, – неожиданно легко согласился джинн. – Они дезориентированы. Свистуны. Они случайно выпадают в данную реальность. Некоторые компоненты биосферы для них токсичны.
– Ага, что я тебе говорил? – Артур торжествующе повернулся к мортусу. – Нет никаких преисподних. Ты еще про ад и рай мне бодягу разведи. Сам видишь – все вполне научно объясняется. Между прочим, эти теории о множественности миров мусолили еще в мое время, в университете, пока ты тут в тайге грузди солил…
Артур намеревался развить мысль глубже, вовлечь в общую космическую орбиту и джинна с его летучим народом, и загадочного Клопомора с говорящими волками, и свистунов, и Озерников, придумавших такое потрясающее зеркальце, но всласть пофилософствовать ему не дали.
Из леса, совсем близко, ударила пушка. Не пулемет, не ружье, а именно пушка небольшого калибра. Выстрел был произведен столь точно, что ни запряженные лошади, ни мотор Кенвуда почти не пострадали. Во всяком случае, так показалось в первую секунду. С воем отлетело правое крыло, гулко хлопнула пробитая шина, повисло на одном болте перевернутое зеркальце. О железные ставни, заменившие лобовое стекло, ударил град мелких осколков. Варвара схватилась за уши, Бродяга крутил головой. Артуру показалось, что его поместили внутрь царь-колокола и снаружи от души врезали по колоколу кувалдой.
Вместо бампера, где только что сидел Антип, дымилась черная воронка.

18
ЛЕСНЫЕ БРАТЬЯ

Президент очнулся и сразу ощутил настоятельную необходимость прочистить нос. Насморк отступил, он снова ощущал запах, это было замечательно!
Плохо было другое. Кровь из разбитой губы заливала рот, и, кажется, сломался зуб. Кабину заполняли пороховые газы, где-то что-то потрескивало и капало, внизу, под днищем, горела трава. Артур не мог определить, сколько времени после разрыва снаряда он провел без сознания. Наверное, не слишком долго, потому что рядом потирала разбитый лоб Варвара. Бродяга отделался легче всех, хотя прямо напротив его лица обшивку прорвал крупный осколок и застрял в потолке кабины. Старец вытирал тряпкой кровь на щеке, потирал ушибленный живот и глядел мутным, непонимающим взором.
На платформе смачно матерился Лука и по-щенячьи попискивал Буба. Артур выглянул в щель. Один конь был убит, два не пострадали. Они брыкались, запутавшись в постромках, но Бродяга успел придавить тормоз, и испуганные животные не сумели протащить махину грузовика за собой.
Две лошади – это слишком мало, чтобы тащить платформу. Две лошади – это конец комфорту. Относительному, конечно, комфорту, но тем не менее.
Отвратительно пахло некачественным порохом, паленым мясом и волосом. Но для Артура не было сейчас ничего слаще этого запаха.
«Вот и вся наша колдовская ловкость, – усмехнулся про себя Коваль. – Одного снаряда мелкого калибра хватило, чтобы успокоить всех…»
А враг приближался, и совсем не так, как хилое воинство атамана Бялко.
– Эй, Бродяга, выходим! Варвара, на выход, они пушку катят! – Артур потряс обоих своих попутчиков. Варвара послушалась, но как-то вяло. Скорее всего, рассудил Коваль, ее контузило. Этого только не хватало!
Бродяга послушно выполз на ступеньку и едва не покатился вниз. Его подхватил на руки Лука. Очевидно, доблестный пулеметчик бросил пост, испугавшись, что в кабине все мертвы.
Они приближались, охватывая дорогу двумя плотными шеренгами. Они волокли по траве вторую пушечку. Артур слышал, как громыхают в ящике снаряды, слышал сбитое дыхание артиллеристов. Люди, к счастью, самые обычные люди, никаких злодеев из смещенных изнанок!
«А что, если пальнут второй раз, для верности?»
Варвару рвало, она упала на коленки, судорожно вздрагивала всем телом. Лука принес мортуса, бережно усадил возле разодранного в хлам переднего колеса. Приплелся, качаясь, Буба. У него из уха текла кровь. Коваль подергал своего верного «пятницу» за руку, даже дал ему несколько пощечин, бесполезно. Буба бродил кругами, словно лайнер на автопилоте. Наверное, он, как всегда, высовывался из верхнего люка, потому что очень любил смотреть вперед, и получил по носу ударной волной.
От Антипа остались одна дымящаяся подметка и кисть руки с зажатым обрывком вожжей. Кенвуд пострадал гораздо сильнее, чем Артур мог предположить в первые мгновения. Бампер вырвало и свернуло в узел. Левые фары посекло осколками, правые повисли на проводках. Никелированная решетка радиатора превратилась в лохмотья, рычаг левого колеса висел подозрительно низко, вместе с левым крылом оторвало выхлопную трубу, внутри моторного отсека болтались перерезанные шланги. Содержимое радиатора лилось на землю в три струи, капот изуродовало сотней дырок, перед разбитой «мордой» дымилась черная воронка глубиной почти в метр.
Отряд полностью потерял боеспособность.
– Ох, матушки, ох, матушки, – повторяла Варвара, бессильно склонясь носом к перепачканной земле. Ее волосы припорошило гарью. Бродяге, кажется, полегчало, взгляд стал более осмысленным. Лука поил хозяина вином из флаги, но большая часть рубиновой наливки стекала по трясущимся губам старика и попадала за шиворот.
– Кузнец, слышь… – прошамкал старец, отодвигая от себя флягу. – Это мандарин Ляо, больше некому… У них орудия только… Не перечь им, застрелют.
Артуру казалось, что голос старца доносится через километры плохой телефонной сети.
– Мандарин? А с какой стати у него тут владения? – Себя президент тоже слышал неважно. – С какой стати У него уделы на российской территории?
– Да нет у него тут уделов… – Варвара, наконец, приняла сидячее положение, уняла кровь, текущую из носу. – Разбойник это, по нему в Китае виселица плачет.
Артур уже сообразил, что из пушки вторично палить не станут, а планируют взять живьем. Нечистью не пахло, вдоль дороги в засаде лежали самые обычные, пропотевшие, озлобленные мужики, судя по далекой мяукающей речи, китайцы.
Он не ошибся. Ветви ближних елей встряхнулись, зашелестела трава, и на шоссе вступила самая настоящая разбойничья банда. По-своему, восхитительное зрелище; Коваль насмотрелся на подобных удальцов, еще когда снаряжал караваны в бытность губернатором Петербурга. Только на северных равнинах шалили тамошние русичи, чингисы, башкиры и вездесущие кавказники, не говоря уж о колдовских озерных кланах. Огольцы мандарина Ляо, по преимуществу, принадлежали к народностям Поднебесной.
Китайцы не торопились нападать. По тому, какое театрализованное представление они разыграли, Коваль удостоверился – ждали именно их. Первым эшелоном из кустов выскочили человек шесть в черном платье, с претензией на классику ниндзя, но ниндзя, пожалуй, не пачкались так усердно в болоте. Шестеро гордо выстроились, зыркая глазами, выставив перед собой обрезы сомнительной сборки.
Метрах в пятидесяти по ходу движения стена леса заколыхалась, раздался рев, и на шоссе, безбожно чадя соляркой, выполз «супермаз». Он тащил за собой контейнер для перевозки скота. Раскрашенная, как куртка десантника, кабина была наполовину отрезана сверху, на капоте красовался длинноствольный спаренный пулемет. На сиденье импровизированного кабриолета развалились три девицы, раскрашенные, как скелеты. Когда «супермаз» пересек шоссе, едва не клюнув носом в канаву, девица, сидевшая за рулем, подняла руку с зажатой длинной папиросой, и Артур успел заметить на ее черно-белом запястье браслет.
Девушки были прикованы к машине цепями!
Позади, с громогласным ревом и визгом тормозов, на трассу выползло еще одно транспортное средство. Несмотря на всю опасность положения, Артур поневоле разинул рот. Его всегда восхищали чудеса человеческой изобретательности. Дорогу запер многоосный тягач «камацу», но на прицепе, вместо полезного груза, размещался паровой котел, увешанный лебедками, тросами и поршнями. Из предохранительных клапанов котла со свистом вырывались струйки пара, могучие трехметровые рычаги ходили, словно лапы исполинского кузнечика, а подле угольного тендера суетились щуплые, взмокшие от пота мотористы. Одна пара непрерывно металась с лопатами, еще двое покуривали на вершине антрацитовой горы.
– Заперли нас, вот сволочи, – Варвара витиевато выругалась. – Говорила я, давно этого ублюдка Ляо надо было повесить!
Затрещали сучья, и на обочины высыпало разношерстное войско мандарина Ляо. Подавляющее большинство составляли китайцы в меховых выворотках, дубленках домашнего производства и грубой обуви. Некоторые щеголяли в форме давно исчезнувших армий, иные обвешались портупеями и самодельными гранатами, а кто-то, напротив, напялил на себя волчью шкуру с  распахнутой пастью хищника вместо головного убора. Встречались монголы в узких высоких шапках, смуглые тибетцы и представители нескольких мелких народностей, которым Артур затруднился бы дать определение. Многие гордо выступали в богатых раззолоченных халатах, видимо, снятых с проезжих купцов. Одноглазый щербатый парень без малейших комплексов таскал парадную полковничью форму американской армии с нашивками и планками орденов. Старик с автоматом «узи», напротив, предпочитал зимний комплект российской армии и погоны старшего прапорщика.
Наряду с бородатыми, покрытыми шрамами ловцами удачи, в банде присутствовали и совсем еще зеленые юнцы. Они нарочно прорезали себе под глазами горизонтальные шрамы – один, два или три. Видимо, это что-то значило в разбойничей иерархии. Встречались Женщины, по повадкам и внешнему виду мало отличные от мужчин. Вооружение тоже поражало разнообразием. Несколько дюжин вояк гордо таскали на себе тяжелые автоматы китайского производства, другие довольствовались гладкоствольными ружьями, обрезами и даже откровенными самоделками. Артур приметил прекрасные арбалеты и даже паренька с дротиками в заплечном колчане. Вывалившись на дорогу, бандиты разом закурили. От горчайшей махорки у Коваля защипало глаза. Скорее всего, мандарин запрещал своим людям курить в засаде, а сейчас он посчитал операцию успешно завершенной.
Словно по команде, разбойники загалдели. Они непрерывно сворачивали самокрутки, приседали, чтобы лучше рассмотреть Варвару, выкрикивали что-то, скорее всего – непристойности, поскольку каждый гнусавый вопль сопровождался дружным хохотом. Многие разулись, выжимали мокрые портянки, передавали фляжки со спиртным, грызли вяленое мясо. Однако никто не приближался к машине и не пытался пока арестовать пленных. От таежной армии тянуло столь крепким духом, что у Коваля разом зачесалось все тело. Доблестные рыцари плаща и кинжала давно позабыли о бане. Среди лохматых боевиков находились даже такие, кто прямо на обочине усаживался справлять нужду.
– Звери, чистое зверье, – прошептал Бродяга. – Нету сладу с ними, в Китае их гоняли, вешали, так они сюды бродяжничать явилися…
Артур почти сразу потерял к толпе интерес. С точки зрения военного планирования эта пародия на армейское подразделение не имела перспективы. Переучивать их, переводить на китайский уставы, ставить на довольствие… Все это представлялось крайне скучным и даже позорным, но вполне необходимым. До того как первые эшелоны привезут достаточно солдат и техники, до того как по Амуру будут восстановлены пограничные столбы, ему, скорее всего, придется иметь дело именно с такими «хозяевами жизни» местного разлива. Их придется привлекать к охране путей и объектов, даровать им грамоты на земли и полномочия, иначе край не заселить. Конечно, потом нужда в этом сброде отпадет, можно будет повесить главарей, а местную сошку сослать на строительство метро, навечно…
Если его не пристрелят прямо сейчас.

19
СТАРЫЙ ВРАГ

Повар Хо услышал смех.
На подставках возле двери чадили два факела, но стоило Повару ступить на верхнюю ступеньку лестницы, как оба погасли. Одновременно, словно их залили водой.
Стало совсем темно. Оказалось, что обе жаровни по углам залы тоже потухли, как и масляные светильники, горевшие раньше круглосуточно. Кроме звука собственного дыхания, до хозяина дома доносилось лишь легкое потрескивание. Он моментально узнал этот звук, потому что привык к нему за десятки лет, как к чему-то родному.
Потрескивание поднимающегося зеркала.
Однако впервые зеркало звучало несколько иначе. Оно рябило, словно не могло успокоиться после бури. И впервые оно поднималось, когда его не звали.
– Кто здесь? – воскликнул Повар Хо, сжимая в кулаке заговоренный нож.
Ладонь вспотела, нож вдруг стал очень тяжелый, зато на лезвии образовалась изморозь. В подвале резко похолодало. Так низко температура не падала Даже во времена лютых сибирских зим, поскольку толстые стены и слой земли защищали святыню от морозов.
– Кто здесь? – Повар Хо, стуча зубами, прижимаясь спиной к кирпичной кладке, медленно двигался по кругу. В минуты крайней опасности к нему быстро возвращались навыки, приобретенные в молодые годы в стенах храма. Он мог бы разжечь лампу или факел, но не стал этого делать. Отказавшись от зрения, порой гораздо проще опознать противника.
Смежив веки, Повар Хо разглядел многое из того, что упустил бы самый зоркий сторонний наблюдатель. Он увидел, что жаровни пылают и в лампах никто не прикрутил фитили, но вокруг источников света клубились особенно плотные сгустки мрака, подобные клубам от горящей резины.
Повар Хо слышал о практиках, позволяющих глотать солнце и луну, но встречался с таким впервые. Впрочем, общаясь с зеркалом, он многому перестал удивляться. Он стучал зубами от холода и чувствовал, что лезвие, заговоренное древними монгольскими рунами, становится бесполезным и хрупким.
– Что же ты не здороваешься? – со смешком спросили его из темноты.
Снова этот смех, нечто среднее между сиплым карканьем и кваканьем старой жабы.
Возле перевернутой крышки люка, над поверхностью зеркала, парила коренастая фигура в разорванном парчовом тэрлиге. Повар Хо узнал оргой бурятских шаманов, такой они надевали лишь во время праздничных или поминальных тайлганов.
Человек поднял лицо и ухмыльнулся. Повар Хо вздрогнул, невольно отступая назад. Он узнал оболочку, которую, несомненно, использовало чудовище из смещенного мира. Эта оболочка раньше принадлежала сильному шаману нерчинского улуса, Тулееву. Оболочка смеялась, как смеется театральная маска ужаса. В подвале повеяло тяжким смрадом разложения. Повару Хо показалось, что трещат потолочные плиты.
– Разве ты не узнал меня, торгаш? А вот тебя трудно не узнать. От тебя, как и прежде, воняет порохом и опием, ты пропах этой гадостью до самых кишок!
Повар Хо попятился, не в силах отвести взгляда от страшной раны на груди говорящего трупа. Тулееву кто-то взломал грудную клетку, а затем снова зашил ее грубыми стежками. Разорвано и сшито было горло, от самой нижней челюсти до середины груди, сломанные ребра торчали под синюшной кожей, под рваным халатом, зато вместо человеческого сердца стучало что-то другое. Стучало часто, неистово перегоняя не человеческую кровь, а холодную синюю жижу, отраву для мира людей.
– Убирайся, – прошептал Повар Хо.
Его губы, скованные коркой льда, мгновенно потрескались, кровь потекла по подбородку и застыла колючими черными струйками. Он сам не услышал собственного голоса, зато услышал, как поет зеркало.
Зеркало не пело, оно завывало. И впервые в нем отражались не рыжие камни по берегам озера, не верхушки ловчих деревьев и фиолетовое небо с черными тучками. Круглое око колодца встало на дыбы, как всегда происходило в таких случаях, пол и стены поменялись местами, в мерцающем зрачке показалось нечто такое, что Повар Хо предпочел бы никогда не видеть, даже во сне.
Он запоздало открыл еще одну тайну, которую бережно хранила семейная реликвия. Итак, зеркало умело связывать между собой самые разные реальности. Там, внутри, раскачивались лиловые и розовые гроздья, откуда-то снизу подсвеченные мертвенным светом. Свет этот колебался, порхал, мешая сосредоточиться, и казалось, что переливаются угли затухающего костра. Лиловые гроздья шевелились, выпуская из себя бесчисленные нити крепкой паутины, паутина разрасталась во всех направлениях, и, что самое ужасное, – на кончиках этих подвижных, похожих на щупальца медуз, нитей, моргали тигриные глаза.
Множество злобных желтых глаз.
Они следили за внутренностями подвала, они следили за Поваром Хо, они терлись о поверхность озера, которое плескалось по ту сторону, но пока не могли пробраться сюда.
– Убирайся туда, откуда пришел, – собрав мужество, повторил Повар Хо. – Тебе не спрятаться под чужой личиной.
Тулеев сипло рассмеялся, еще выше приподнимаясь над бетонным полом. В его глазницах и уголках рта копошились черви, кожа на открытых участках тела натянулась и блестела. Повар Хо моментально догадался, что к нему пожаловал не призрак, потому что от призрака не могло вонять так отвратительно. Тулеев слегка покачивался в наклонном положении, как будто за спиной у него быстро-быстро взмахивали громадные крылья. Но хозяин постоялого двора никаких крыльев не замечал. А еще у него начала противно кружиться голова, словно наглотался дыма…
Тулеев, несомненно, возник из зеркала, и это был первый случай за годы, когда зеркало без спроса исторгло живое существо. Впрочем, шаман давно не дышит, тут же поправил себя китаец.
– Не здороваешься? – укоризненно повторил вопрос тот, кто надел на себя оболочку человека. – Впрочем, ты всегда был хамом и подлецом… Я слышу, как ты потеешь от ужаса, жалкий червяк. Это хорошо. Значит, мне не придется играть с тобой в глупые игры.
– Я знаю, кто ты такой! – осмелел Повар Хо. – Ты бес из смещенного мира. Но тебе здесь не место, убирайся назад! Убирайся, иначе я позову людей с кошками и бурханами, и клянусь, тебе придется несладко!
Тулеев-призрак рассмеялся. Смех его походил на кваканье кладбищенских жаб.
– Бурханы? Ха-ха-ха, как ты угадал. Я пришел как раз за этим. Ты принес немало вреда почтенному шаману Тулееву, ты без должного уважения относился к вере его отцов, но пришла пора рассчитаться. Ты отдашь мне онгон быка.
– Нет, нет, даже не надейся! – вскричал Повар Хо.
При мысли о том, что может произойти, его окатила волна ужаса. Онгон для улуса быка он шил долго, используя для его создания материалы, полученные от темноликих людей Зазеркалья, а когда закончил, то замуровал свое страшное творение за тремя рядами кирпичей в подвале. В первый же час он понял, что быка нельзя продать бурятам или монгольским шаманам, что может родиться чудовище, с которым не справится уже никто.
– Я никогда не стану служить темным бесам! – гордо произнес Повар Хо.
Встретившись с реальной опасностью, он вспомнил клятвы и обеты, которые давал в храме Девяти сердец. Орден на многое закрывал глаза, но уж точно не потерпел бы в своих рядах поклонников демонизма.
– Ты отдашь мне онгон, – улыбнулся Тулеев. – Иначе мне придется подарить тебя владыке.
Повар Хо сглотнул. Стало очевидно, что без его согласия и помощи этому чудовищу не заполучить желаемое. Замурованный в кладке онгон был надежно защищен четырнадцатью оберегами, завернут в полотно, принадлежавшее мастерам Шао, и даже окружен пентаграммами народа Книги. Столь надежным образом Повар Хо охранял еще два сакральных предмета, также спрятанные далеко от посторонних глаз.
– Я могу продать тебе онгон леопарда или онгон мыши, – попытался найти компромисс Повар Хо. Он с большим трудом балансировал на углу между полом и стеной. Угол раскачивался, вращался, и, словно отвечая этому вращению, кружилась в зеркале жуткая глазастая паутина. – Я никому ничего не дарю, но могу с тобой обменяться. Если ты обещаешь, что уберешься в свой адский котел.
Мрак в подвале сгустился еще сильнее. Зеркало вздрагивало и прогибалось, точно с другой стороны в него колотили кулаками. Чтобы не слышать запаха разложения, Повар Хо стал дышать ртом. Ему показалось, что из-под полы халата Тулеева тоже падают личинки червей.
– Наш повелитель очень силен и легко превратил бы тебя в кучку пепла, – Тулеев стал медленно увеличиваться в размерах. Быстрее всего расширялся его безгубый синий рот, а во рту росли кривые клыки. – Мой повелитель – это и твой повелитель, запомни это, червяк. Вы, жалкое отребье, вечно все неверно понимаете. Вы полагаете, что умеете думать, но ваши хлипкие мозги годятся лишь для мыслей о жратве. Если бы ты смог приподнять вонючее рыло от корыта со жратвой, ты бы, возможно, что-то понял.
– Я не стану служить бесам!
В голове у Повара Хо билась одна мысль: раз невозможно докричаться до верных слуг, как же докричаться до новых друзей, которых он обрел в смещенных мирах?
– Нет никаких бесов, дурак, – пробасил мертвый Тулеев. – Нет никаких бесов, и нет никаких людей. Для вечного неба и для матери-земли все равно, как вы друг друга называете. Ты называешь белку белкой, а ей нет до тебя дела. Тот, кого я называю владыкой, это не человек и не бес. Это великая грозная сущность, в которую можешь обратиться и ты, если пожелаешь.
– Ты, как я вижу, уже обратился, – Повар Хо нащупал за голенищем второй нож, короткий, загнутый и тоже заговоренный. – Так что, согласен меняться? Я тебе отдам онгон мыши, а ты мне – что?
– Мне нужен только бык, – прошипел Тулеев-призрак и резко прыгнул вперед. Повар Хо взмахнул длинным ножом, тренированное тело привычно уклонилось влево и назад, уходя от удара, который мог бы нанести правша. Но он не сумел ни уклониться, ни верно нанести удар.
Лезвие рассыпалось на морозе сотней звонких осколков. Повар Хо от боли на мгновение потерял сознание, но не упал. Когда он очнулся, кисть правой руки онемела. Тулеев снова отлетел в сторону, он демонстративно широко распахнул пасть, что-то положил туда и громко зачавкал. Из его мертвых глазниц падали черви.
Повар Хо смотрел на свою правую кисть. Там недоставало двух пальцев, но кровь почти не текла. Место разреза словно кто-то зализал. Нежная кожица сочилась влагой, под ней торчали осколки костей, а боль была такая, что бывший послушник изо всех сил прикусил губу.
«Без меня не может прикоснуться, – вяло думал он. – Знает, где искать, но не может достать. Он еще слаб в нашем мире…»
– Ты намерен торговаться со мной? – загрохотало чудовище. – Хорошо. Я меняю твои пальцы на онгон. Это мое последнее предложение. Если ты откажешься, я заберу тебя всего, без остатка.
– Зачем тебе бык? – Повар Хо вспотел от боли, несмотря на пронизывающий холод. – Бык опасен, он убийца, его нельзя выпускать. Я дам тебе другого…
От удара, подобного удару хлыста, у него остановилось дыхание. Лицо горело, губы распухли, порвалось веко.
– Не ожидай, что смерть твоя будет легкой, – рассмеялся демон. – Мой повелитель пока не может пройти сквозь эту жалкую преграду. Не потому, что сущности смещенного мира слабы, а потому, что слишком сильно изменился этот мир. Его воздух, его вода стали убийственны для сущностей высшего порядка. Повелитель послал меня. Я могу дунуть, и твоя лачуга развалится, мне не придется даже крошить кирпичи. Я чувствую онгон сквозь стену, но вынужден торговаться с тобой… Нам известно, что ты сшил онгон для улуса быка, тебе хорошо заплатили за это шаманы. Но улуса быка больше нет, их люди рассеялись и погибли. Эта тряпка, которую ты так тщательно прячешь, – она никому не нужна.
– Если тебе все известно, пойди и возьми сам!
– Когда повелитель нижнего мира вернется сюда, мы ни о чем не будем просить вас. Но сегодня я могу пострадать. Сними заклятия, не вынуждай меня убивать тебя… Ты ведь служил в храмах, негодный ты червяк, и должен еще помнить, что такое равновесие. Так зачем же ты позволяешь раскачивать мир? Разве недостаточно того, что натворили убогие людишки сто пятьдесят лет назад? Скоро твое зеркало может потускнеть, потому что смещение станет необратимым! Что ты можешь знать, кусок червя, о вечном небе, если всю жизнь ты прожил в гниющей сливе? Ты даже на секунду не можешь представить себе, какая честная и достойная миссия тебе выпала – спасти этот мир от червоточины. Наступил век, когда вечное небо и земля объединились против проказы, разъедающей мир, против нелепого и бессмысленного племени пачкунов. Поверь мне, Повар, в других смещенных мирах пачкунов нет, там никто не раскачивает миры. Если ты отдашь онгон, ты спасешь всех тех, кого ты так любишь навещать в зеркале…
Повар Хо встряхивал головой, чтобы не потерять сознание. Он не видел больше Тулеева, он различал лишь светящийся диск зеркала и комья розовой паутины за ним. Он смутно сознавал, что наглотался дурманящего дыма и, чем дальше, тем меньше контролирует происходящее. Ему все сильнее хотелось кивнуть, согласиться с безглазой тварью, лишь бы его оставили в покое, позволили свернуться клубком и убаюкать израненную руку.
– Какое?.. При чем тут зеркало? – выдавил Повар.
– При том, – Тулеев громко рыгнул, от этого шов на его горле разошелся, обнажив блестящее сизое нутро пищевода. – Этот мерзавец, этот кусок выкидыша, которого ты впустил в дом, накормил и обогрел, он врет всем. Он погубит зеркало и погубит тебя. Ты страдаешь, Повар? Ты страдаешь всего лишь от того, что не хватает двух пальцев? Два жалких пальца, Повар, и ты уже не способен мыслить. Ты ведь уже понял, что я мог бы уничтожить тебя в любой миг, но владыке нижнего мира не нужна твоя смерть. Мы уважаем твое мужество и гордость, поэтому смотри…
Бес дунул. Долю секунды ничего не происходило, а затем Повар Хо ощутил шевеление в том месте руки, которое саднило больше всего. У него отрастали новые пальцы! Это было совсем не больно, а скорее – щекотно. Зато начала отчаянно пульсировать голова. Пальцы прорвали нежную кожицу, едва успевшую затянуть ранки, и тянулись вверх, как горные цветки прокладывают себе путь сквозь снега. Повар Хо застонал, теперь ныла не только рука, но и плечо, и позвоночник. Тонкие нежные кости формировались на глазах, заострялись ногти, мясо нарастало на хрящиках фаланг.
Новые пальцы.
Повар не выдержал и  открыл глаза. В подвале стало гораздо светлее, тьма сосредоточилась в дальней половине, укрывая зеркало и бескрылого летучего призрака. При свете Тулеев наполовину растаял, стал почти прозрачным, лишь ярко горели желтые глаза.
Повар Хо немало времени провел наедине с трубочкой опия и умел определять, где сон, а где явь. Ему не снилось. У него только что отрезали два пальца, и точно такие же пальцы выросли снова. Краем уха он слышал в Зазеркалье о подобных трюках, и в храме Девяти сердец упоминались знахари древности, посетившие изнанку мира и умевшие взывать к внутреннему огню человека. Не существовало никакого волшебства, уверяли настоятели храма, есть только человек. Большинство из нас слабы, но порой рождаются мужчины и женщины с внутренним огнем, способные врачевать словом и взглядом…
– Отдай мне быка… Я подарю тебе внутренний огонь. Ты проживешь тысячи лет, тысячи…
Повар Хо не заметил, как ноги сами понесли его в противоположный угол подвала. Он без конца поглаживал и пощипывал свои новые пальцы. На свету, возле горящего факела, стало заметно, насколько сильно они отличаются от остальных пальцев – пожелтевших, покрытых ссадинами и морщинами.
Повар Хо нажал на стену в нужных местах, чувствуя затылком зловонное дыхание Тулеева и толчки воздуха от ударов невидимых крыльев. В стене отворилась потайная дверца, в глубине прохода блестела крышка вмурованного в камень сундука. Поверх сундука висели цветные нити оберегов. Стоило слабому свету факела упасть в глубину потайной ниши, как вспыхнули багровым огнем линии пентаграмм, охранявших сундук, и полыхнули глаза у двух статуй из черного африканского дерева.
– Нет, – предпринял последнюю попытку Повар Хо.
– Ты будешь жить тысячи лет в довольстве и почете… – шипел мертвец. – Или будешь жить тысячи лет в скверне и мраке, на цепи. Выбирай… Или ты не любишь своих детей?
И тут произошло самое ужасное за весь вечер. Такое, чего Повар Хо никак не ожидал. Двойник Тулеева выгнул длинную, подозрительно гибкую, словно лишенную костей, руку куда-то за спину и швырнул на пол извивающийся сверток. В нем Повар Хо узнал жестоко связанного семилетнего внука. Веревки так сдавили горло ребенка, что он не мог даже всхлипнуть, а во рту торчал кляп. Ручки и ножки крепко примотали к туловищу, на глаза натянули повязку, из-под которой непрерывно текли слезы.
– Отпусти его! – Повар Хо опрометчиво ринулся вперед и со всего маху разбил лицо о стену. Следовало сразу догадаться, что ему показывали морок; настоящий Тулеев прятался в другом конце подвала.
– Этот червячок будет умирать долго, – пообещал бес, поднимая ребенка за ногу и раскачивая над бетонным полом, как живой маятник. – На то, чтобы убить червячка, у меня сил хватит. Я прикончу тут всех, если ты не отдашь мне быка. Освободи онгон, отдай мне, и мы расстанемся, как добрые товарищи…
Повар Хо заплакал. Он любил детей и внуков, хотя об этом мало кто догадывался.
Ему предложили выбор, но на самом деле выбора не было. Старый китаец стер пентаграммы, разбил глиняных божков, закрыл толстой тканью глаза статуй. Затем долго читал заклинания, умоляя духов о снисхождении. Один за другим он снимал обереги и амулеты, затем сломал печати на сундуке и вытащил одно из трех сокровищ.
Внешне онгон далекого погибшего улуса выглядел не слишком страшно. Маленький сивый бычок выгнул спину, готовясь боднуть неведомых врагов. Он был искусно собран из куска бычьей шкуры, натянутой на основание из дерева редкой черной породы, привезенного из далеких южных стран. Такое дерево несло в себе бесстрашие и неуязвимость. В деревянной основе были высверлены отверстия и заполнены секретным содержимым. Содержимое Повар Хо покупал у темных личностей, которые не брезговали разрывать могилы…
– Он свободен? – Из-за плеча китайца высунулось нечто фиолетовое, вздувшееся, мало похожее на человеческую ладонь.
– Он свободен, – кивнул Повар Хо, задыхаясь от непоправимости момента.
Мохнатого бычка тут же вырвали у него, позади раздалось тревожное сопение, сменившееся тихим язвительным смехом. Повар Хо повернулся на негнущихся ногах. Вспыхнули факелы, загудели угли в жаровнях. Зеркало все так же стояло дыбом, но больше не отражало кошмарное нутро нижнего мира, по нему скользила мелкая свинцовая рябь. Тот, кто нацепил личину нерчинского шамана, больше не витал под потолком. Он резко изменился к лучшему, нацепив на грудь источник силы. В его пустых прежде глазницах снова заблестели дикие зрачки, его плечи раздались в стороны, шрам на горле пропал, кожа стала цвета юного персика.
– Спасибо, Повар, услужил, – бес издевательски поклонился хозяину зеркала.
Повар Хо осел на промерзший камень. Его усы превратились в льдинки, колени тряслись, ступни онемели, в горле стоял ком.
Он понял, что не просто проиграл, а совершил страшную ошибку. В облаке колдовских испарений, которым окутал его нечистый гость, Повар совсем упустил из виду, что силу онгона можно целиком взять на себя. Если больше некому поклоняться маленькому быку, его может подчинить один сильный шаман. Правда, в реальности таких случаев никто не помнил. Не нашлось бы безумца, согласного стать вместилищем для духа.
Но если не нашлось безумца среди людей, это не значит, что могучую силу онгона не мог впитать посланник тьмы.
Тулеев отвернулся к зеркалу. Повар Хо не хотел видеть, с кем подобострастно общается его бывший недруг.
– Я буду осторожен, – помолодевший красавец Тулеев сверкнул рядом крепких белых зубов. – О, не сомневайся, повелитель, я буду осторожен. Я доберусь до жены Белого царя, но не дамся им в руки… Да, мой повелитель, – Тулеев плотоядно облизнулся на Повара Хо. – Я заберу его шкуру, это отличная мысль.
Повар Хо не смог двинуть мизинцем, когда его схватили за косу и поволокли к зеркалу. Его бросили лицом вниз на бетон, вспороли на спине ватник и сорвали одежду. Когда лезвие скальпеля рассекло ему сухожилие на левой лодыжке, Повар Хо хотел вскрикнуть, но усилия его легких хватило лишь на слабый хрип.
Зато бывшему послушнику храма хватило мужества остановить свое сердце. Очень далеко на юге, в недрах бывшей ракетной базы, настоятели храма Девяти сердец замерли с игральными фишками в руках.
Они услышали и тут же, не совещаясь, приняли решение.

20
МАНДАРИН ЛЯО

– Бродяга, ты как, оклемался?
– Уфф… уже лучше. Ты не ори мне в ухо, и так слышу. Антип… Что с Антипом?
– Погиб.
– Ах, беда какая, – мортус бессильно откинулся и стал похож на самого обыкновенного умирающего старичка. – Беда-то какая. Ну, мерзавцы…
– Зато остальные живы, – резонно заметила Варвара.
– Антип слово нес, – Бродяга скривился, потрогал шишку на лбу. – Вы-то живы, а его нету. Слово нес, а то и слог целый…
– А ты нас по слогам меришь? – Варвара пыталась разозлиться, но у нее не было сил.
– Глупая ты, – отмахнулся Бродяга. – Что в нем толку-то, в Антипе? Во всей его смешной бытухе, можа, и толку-то было – помереть вовремя, на руках у меня.
– Бродяга, зачем мы им? Почему не стреляют? – недоумевал Артур.
– Я вот сам не пойму… – замялся старец. – Об одном тебя прошу…
– Понял, понял уже. Ни с кем не связываться, не дерзить, не цепляться, так?
– Бродяга дело говорит, – шмыгнула носом Варвара. – Моли бога, чтобы он управился. Или ты такой колдун, что могешь этих гадов, как тех зайцев давешних, усыпить?
– Этих не могу, – признался Артур. – Могу поколотить штук десять, ну, от силы – двадцать.
– Плохие. Злые. Плохие, – без конца повторял Буба, указывая на китайцев.
– И пулемет наверху остался… – горько вздохнула Варвара.
Вперед выступила тучная женщина с физиономией запойной пьяницы, она носила нараспашку парадный китель с сияющими золотыми пуговицами и блестящую каску, как у древних пожарных. Похоже, вопросы маскировки волновали вояк мандарина меньше всего. Ниже пояса дама скромно одевалась в спортивное трико и кеды чудовищного размера. На левом плече толстуха баюкала легкий гранатомет, на правом у нее грызла орехи крупная черная крыса. По пятам за пьяной красавицей семенил худой человечек в бурятском халате и, словно полотенце, нес на вытянутых руках пулеметные ленты.
– Черт побери, я думала, что ее давно пристрелили, – пробормотала Варвара.
– Твоя хорошая знакомая? – Коваль прикинул, что если оруженосца обмотать пулеметной лентой и повалить, то он создаст серьезную обузу для первого номера расчета.
– Это Виола Чен, она обожает пытать людей, – Варвара незаметно потянулась к голенищу за ножом. – Еще больше она обожает пытать русских, а особенно – женщин. Меня ей любить не за что. Еще батя мой братца ее повесил. У того своя банда была, пять лет лютовали, сволочи…
Виола Чен подошла, склонила голову набок и посмотрела Ковалю в глаза. Взгляд у нее был совершенно безумный. Ее оруженосец радостно скалился беззубым ртом. Чуть позже он отрыл рот пошире, и стало видно, что у парня отрезан язык. Виола Чен заговорила удивительно тонким и мелодичным для ее комплекции голосом. Китайцы гурьбой подались вперед и захохотали. Затем хохот прекратился. Чен разливалась соловьем, а десятки мужчин внимали ей, как оракулу.
– Лука, родное сердце, что это чудо-юдо толкует? – К старцу возвращался его командный альт. – Варварушка, вишь, устала, так что ты давай, переведи.
– Она… – Пулеметчик замялся. – Она, ваша святость, рассказывает, как будет сымать с нас кожу… А теперь говорит, как будет тянуть из нас жилы. Она говорит, что вначале отрежет нам это вот… мужицкую гордость, и того… прижгет, чтоб кровь не шла.
– Одаренная барышня, – загрустил Коваль. – Бродяга, какие соображения?
Он слушал старца, а сам незаметно выпустил из рукава заготовленный моток ловчей лески. Замечательная вещица, если правильно кинуть, душит человека за пару секунд…
– Эта толстомордая здесь не верховодит… к счастью, – добавил старец. – Да и сам Ляо к Чите бы подойти не решился. Тут неладно дело, Кузнец…
Кто-то мяукнул команду. Восемь здоровяков в камуфляжной форме на рысях вынесли из леса раскрашенный деревянный паланкин. Между резными столбиками колыхались шелковые занавески, изящный купол крыши венчала фигура сидящего золотого Будды. Следом за паланкином, звякая чугунными колесами по камням, выкатился домик строителей, времянка с печкой и кухней, доставшаяся китайцам от строительно-монтажного управления номер такой-то… До конца прочитать надпись Артур не смог.
Вагончик влекли четыре крепкие мохнатые лошадки. В распахнутых окнах, вывалив наружу пышные бюсты, курили три пухлые растрепанные девки. От походного гарема мандарина Ляо несло опиумом, подгорелой свининой и прокисшим пивом. Труба на вагончике вовсю дымила, из окон неслась прыгающая патефонная мелодия. На крыше в живописных позах разлеглись несколько наследников легендарного Попандополо с грандиозными японскими пистолетами и не менее грандиозными самокрутками в зубах. Накрашенные дамочки в окнах томно обмахивались веерами и гладили жирных собачонок.
Виола Чен облизала губы и показала Ковалю длинный блестящий предмет. Очевидно, этот сложный хирургический инструмент был гордостью ее коллекции, Артур даже сразу не сообразил, в какой отрасли медицины его могли задействовать. Либо для очень глубокого исследования заднего прохода, либо для иных, не менее увлекательных процедур.
Снова командное мяуканье. Жирная Виола зашипела, как недовольная кошка, и нехотя отступила назад. Шестеро ниндзя подбежали рысцой, нацелили оружие. Грузчики опустили паланкин прямо напротив спущенного колеса. Лука напрягся, готовясь к броску. В обоих рукавах он уже прятал по ножу. Варвара вроде бы случайно перевалилась на бок, извлекла из-под куртки револьвер. Буба забормотал невнятно, брызгая слюной. Наверное, молился Теплой Матери и родной грязи.
– Тихо, детки, тихо, – увещевал мортус. – Успеется помереть красиво, это завсегда. Послушаем, может, что умное нам скажут? Чай, не прирежут…
Артур все равно чувствовал себя отвратительно. Наверное, от взрыва что-то повредилось в ушах.
Шелковые занавески заколыхались и разъехались в стороны. Среди россыпи замасленных, рваных подушек восседал мандарин Ляо. Под ворохом одеял скрывалось какое-то электромеханическое устройство, но природу его Коваль на расстоянии не мог определить. Как минимум, три электромотора, довольно много металла, пружины и большой объем жидкости.
Скорее всего, мандарин Ляо начитался сказок, потому что довольно успешно копировал персонажа из комиксов двухсотлетней давности. Новоявленный дворянин и внешностью, и повадками походил на перекормленного мастифа. Он таскал на себе столько нелепых украшений, что даже привстать стоило ему труда. На мясистых пальцах сияли тяжелые кольца. Чисто выбритая голова и дряблые щеки были покрыты десятками сложных иероглифов. Сложная золотая серьга с камнями оттягивала ухо. Поверх праздничного халата, украшенного рубинами, мандарин носил тончайшей вязки безрукавку, а поверх нее – еще одну, от руки расписанную жанровыми сценками охоты и рыбалки. На шее болтались три пары коралловых бус.
Ноги мандарин держал в тазу с теплым пахучим отваром, рядом умещались еще две раскладные ширмы, безусловно реквизированные в музее, сундучок с чайным набором и полка с книгами. Один тоненький негритенок картинно взмахивал опахалом, другой раскуривал трубку и готовил повелителю чай. Миниатюрная девушка в кимоно массировала хозяину лодыжки и подливала ковшиком в таз кипяток.
При первом же взгляде на нового противника Коваль угадал, что здесь действительно не так все просто. В век господства грубой силы и наглости пожилой сонный толстяк не сумел бы организовать и подчинить себе сотни разношерстных подонков. Словно отвечая на вопрос президента, прошитое серебряными нитями покрывало возле ног мандарина шевельнулось, оттуда высунулась такая же сонная, как у хозяина, пятнистая кошачья морда.
Байкальский леопард, вот так номер! Артур так и подскочил, тут же, впрочем, схватившись за ноющее колено. Под брючиной буквально хлюпало. Похоже, во время взрыва он разодрал себе голень сверху донизу и даже не заметил.
Пятнистый красавец вылез из своего теплого укрытия, мурлыкнул и принялся потягиваться, прямо как кошка, царапая когтями деревянный пол. Следом за ним выбрался еще один леопард, такой же элегантный и ухоженный. Ловить и приручать опасных хищников умели только Хранители равновесия, да, пожалуй, Озерные колдуны.
«Даже Бродяга его побаивается, не умеет обращаться с дикими кошаками», – быстро оценил Артур, глянув сбоку на старца. Тот инстинктивно поджал ноги, когда громадная кошка соскочила с платформы паланкина и принялась вылизывать бок.
Зато мандарин Ляо леопардов не боялся.
– Мать твою… – прохрипела Варвара, с ненавистью разглядывая тяжелые когтистые лапы зверя, его острые зрачки и клыки, с которых капала слюна. Даже стражники мандарина занервничали, когда леопарды оказались на земле, а рядовые разбойники принялись нервно тушить окурки. Коваль вспомнил, как с помощью тигров-альбиносов его гвардейцы атаковали мутантов в хранилищах Госрезерва, как выкуривали колдунов из озерных скитов, как охотились за последними бандами кавказников на Волге. Альбиносы всегда показывали себя превосходными бойцами, в отличие от обычных полосатых хищников, обладали зачатками интеллекта, но слушались только тех, кто умел с ними говорить. Редко кого они слушались. Интересно, как воспитаны эти зверушки?
На ручных леопардах чудеса не закончились.
Войска мандарина заволновались, расступились и пропустили на обочину четырех диковинных существ. В первый момент Коваль решил, что это недоделанные драконы с отрубленными крыльями. У Хранителей, разводивших летучих змеев на Урале, иногда такие казусы случались. Генетические ошибки приводили к появлению крайне неприятных созданий; иногда старый Прохор давал им возможность пожить подольше, надеясь, видимо, «запустить в производство» новый вид. Вечером в загончике можно было встретить шестилапых птиц с зачатками крыльев, или мешковатых уродцев, похожих на кротов, но с челюстями бегемота, или родственников птеродактилей с привязанными к лапам гирями, все время норовивших взлететь, несмотря на полную слепоту и глухоту. Все лишнее генетик безжалостно истреблял, а порой случалось так, что сбежавшего недоделанного монстра ловила по кустам вся деревня с помощью волчьей стаи.
– Мать твою! – потрясенно повторила Варвара.
Не драконы. Тиранозавры или что-то в этом роде. Доисторического прямоходящего ящера Артур представлял исключительно по фильму «Парк Юрского периода», там милейшее существо достигало десяти метров высоты, обладало несокрушимой башкой и несносным характером. Зверюшки мандарина Ляо не слишком отличались от своего боевого прототипа, хотя в высоту не обогнали и жирафа. Вместо зеленой крокодильей чешуи, в условиях сурового севера, им приходилось кутаться в клочковатый мех, почти такой же, в каком щеголяли когда-то мамонты.
Четырех рептилий вел за собой один человек, сам в чем-то похожий на вверенных ему питомцев. Квадратный, до ушей заросший бородой, в одном кулаке он Держал стальные поводки, слишком хилые для того, чтобы удержать гигантов, в случае если бы у них возникло желание побегать. Их невероятные челюсти были скованы намордниками из прутьев толщиной с черенок лопаты, передние лапы стянуты скользящими петлями из стального троса и закутаны в рогожу.
Поводырь доставал из корзины на поясе кусочки мяса и кидал их ящерам поочередно, не ошибаясь и не промахиваясь. У связанных гигантов в намордниках оставалось крайне мало места для маневра, но они ухитрялись ловить лакомство кончиками языков. Подметая землю треугольными хвостами, ящеры шумно расселись позади хозяйского паланкина. От их дыхания, даже на расстоянии, повеяло смрадом непереваренной гниющей пищи.
«Дикость, абсолютная дикость… – От осознания грядущего открытия у Артура зашевелились волосы на голове. – Они настоящие, черт подери, ни малейших генных модификаций. Настоящие динозавры в тайге, чтоб мне провалиться. Он их не вырастил в пробирке, их вообще никто не разводил и не случал искусственно. Искусственные змеи гораздо умнее, они резко отличаются. Скорее всего, мандарин стащил их из кладки, а может быть… может, он их давно разводит?»
– Ты что-то слышала о таком? – Коваль мог не спрашивать. Варвара сидела с разинутым ртом.
– Когда последний раз мы евонным придуркам хвосты накручивали, не было пакости такой. Вот уж точно, исчадия адские, – Варвара перекрестилась, и в этот момент один из охранников мандарина заметил у нее револьвер.
Шесть стволов нацелились на оглушенных путешественников.
– Варварушка, скажи им, что отдашь, не гневи, умоляю, – нараспев, не размыкая глаз, проворковал старец. По его ослабшему дыханию и редким ударам сердца президент уже догадался, что Бродяга сознательно вводит себя в боевое состояние. Артур, правда, не очень представлял, как мортус один собирается одолеть больше сотни головорезов, и в тысячный, наверное, раз, посетовал на себя, что не послушался в юности Хранителей силы и не остался еще лет на пять в уральской деревеньке. Сейчас бы умел не хуже Качальщиков извергать Плевки Сатаны, умел бы приваживать миллионы пчел и обрушивать под землю дряхлые технологические сооружения вроде котельных и автозаправок. Но не послушался в свое время, сбежал в город. И вот, в результате, единственная животинка, которую он мог тут приручить, – это леопард. Качальщком Артур никогда бы не стал. Для этого надо было родиться у Вечного пожарища, но массу боевых навыков он мог бы освоить…
Но управлять людьми на расстоянии недоучившийся Клинок не умел.
Варвара с ругательствами кинула револьвер под ноги разбойникам. Буба крупно стучал зубами. Лука непрерывно крестился и старательно заслонял Бродягу. Судя по глубокому размеренному дыханию, мортус почти уснул. Неожиданно Артур поймал самый край, хвостик ментальной волны, исходящей от старца. Волна колоссальной силы, подобная воронка не закручивалась даже вокруг вещего отшельника Кристиана и вокруг старого Валдиса, а уж они-то считались среди Хранителей памяти первейшими прорицателями и колдунами.
Полуприкрыв глаза, мандарин сонно оглядел растерявшихся путешественников, но не двинулся с места, хотя слуги раскатили по дороге роскошный ковер. Он что-то неслышно сказал, почти не шевеля при этом губами. Прежде чем Варвара вставила слово, сбоку от паланкина нарисовался еще один подросток, на сей раз – китаец, в длинной, до пят, рубахе и желтой повязке на лбу.
– Господин Ляо велит тебе подойти. Идти к господину следует на коленях. Когда приблизишься на расстояние плевка господина, поклонись и поцелуй край покрывала. Если не сделаешь так, вы все умрете. Сначала умрет женщина.
Мальчик смотрел прямо на Артура. Никаких сомнений по поводу того, к кому он обращается, не возникло.
– Тихо, тихо, дитя, не закипай, – из-за широкой спины Луки пропел Белый мортус. – Скоро спатеньки все будем, так что не закипай. Кажись, меня не узнали, и то славненько. Я нехристям этим лик редко кажу. Не узнали, а то бы давно дырок в нас наделали.
– Передай своему господину, что я не имею права кланяться и ползать на коленях, – с подобострастной миной произнес Артур. – Передай ему, что я царь русских, и что я предлагаю ему дружбу и много подарков каждый год, если великий господин Ляо согласится вступить со мной в военный союз.
Мальчик замяукал. Мандарин выслушал ответное послание с невозмутимым видом, потом сделал затяжку из длинной резной трубки, хлопнул в ладоши и рассмеялся.
– Господин говорит, что твой ответ принес ему блаженство. Ты – именно тот, с кого нам поручено снять кожу и вынуть сердце.

21
СПОКОЙНОЙ НОЧИ

Игнорируя переводчика, Артур внимательно разглядывал главаря банды. Мандарин Ляо нервничал. Человеку неискушенному такое предположение могло показаться нелепым. Внешне толстый китаец походил на статую спящего божка, но Коваль слышал, как неровно стучит сердце толстяка. Еще у него потели руки и еле заметно подрагивали ресницы. Мандарин Ляо изо всех сил пытался казаться невозмутимым, но сегодня у него это неважно получалось.
– Передай хозяину, что он слишком честный человек, – велел Коваль. – А у честных людей не получается красиво лгать.
Переводчик начал фразу, но запнулся и замолчал.
– Что затих? – ухмыльнулась Варвара и добавила несколько слов по-китайски. – Я сказала, что сама переведу, если он нарочно ошибется.
Главарь банды коротко мяукнул. Переводчик сломался в поклоне, быстро залопотал, непрерывно колотясь о землю.
– Ага, обосрался, – удовлетворенно крякнула атаманша. – Ляо ему пообещал выколоть глаза, если неточно переведет.
Ляо почти беззвучно произнес несколько фраз. Его щеки вздрагивали и колыхались, как у лающего мастифа.
– Отчего Белый царь назвал великого светлого Ляо лжецом?
Коваль про себя отметил скорость распространения новостей в тайге. Его настойчиво хотели видеть царем всех русских.
– Я этого не говорил. Я сказал иное. Если у твоего господина появился хозяин и приказал убить нас, то хозяина уже обманули. Ваши артиллеристы хорошо стреляют, но сознательно промахнулись. Если твоему господину приказали взять наши сердца, то он опять же допустил сознательную промашку. Ведь нас могли случайно убить этим снарядом.
Когда толмач закончил, губы мандарина тронула легкая улыбка.
– Что же из этого следует?
– Когда человека можно убить издалека, не станут собирать армию, чтобы убивать его в ближнем бою. Особенно если неизвестно, что этот человек держит за спиной.
Не вставая с земли, Коваль сунул правую руку за спину. Последовала команда. Доморощенные ниндзя навели на него обрезы.
– Великий светлый Ляо приказывает тебе положить руки перед собой.
– Кузнец, слышь, не спорь с уродами, – встревожился Бродяга.
– Не положу, – улыбнулся Артур. – Что ты мне сделаешь?
У мандарина еще сильнее затряслись щеки.
– Я прикажу, из вас вынут сердца и печень.
– Передай своему господину – мне очень жаль, что он перестал сам принимать решения. Я много слышал о нем, как о храбром и честном человеке. Охотники говорят так – если мандарин Ляо скажет, что человек мертв, то человек наверняка будет мертв еще до заката. Минуту назад мы все были свидетелями, как великий светлый господин трусливо замер, не зная, чью сторону выбрать… – Коваль подождал, давая возможность икающему от страха переводчику закончить речь.
– Ты позволяешь себе дерзость, Белый царь. Ничего, скоро ты запоешь иную песню. Вы все живы до сих пор только потому, что так угодно великому светлому Ляо.
Артуру с каждой минутой казалось все более странным, что главарь банды тянет со светской беседой. Ляо как будто ждал чего-то. Или кого-то.
– Полагаю, мы живы потому, что светлый великий Ляо надумал продать нас подороже. Светлый великий Ляо – замечательный торговец, сегодня у него есть шанс заключить самую выгодную сделку.
– О какой сделке ты болтаешь, русский царь?
– Ты уже обманул того, кто заплатил за нас. Вместо того чтобы убить нас сразу, ты сделал мудрый выбор. Я могу предложить тебе гораздо больше.
– И чем же ты выкупишь себя? – Мандарин искренне потешался.
– Я могу предложить твоей армии охрану участка границы, – последнюю остроту разбойника президент пропустил мимо ушей. – Российскому правительству понадобятся люди, знакомые с местностью, смелые, честные и дисциплинированные…
На слове «дисциплинированные» переводчик сломался. Бродяга кашлянул за широкой спиной Луки и посоветовал Ковалю выбирать выражения попроще. Однако татуированный хозяин тайги понял и развеселился еще больше.
– Прежде ты говорил дерзости, но не был наглецом. Ты осмеливаешься предложить мне сторожить реку? И что же ты мне за это заплатишь?
Угодливый хохот разбойников напугал ящеров. Заворчав, два зеленых гиганта поднялись на задние лапы, ударили хвостами, и «конюху» стоило немалого труда их успокоить. Именно в этот момент Артур впервые серьезно задумался о ящерах.
Оружие противника могло стать его оружием.
– Я позволяю себе наглость по праву. Вы только что совершили вооруженное нападение на президента России…
– Нет никакой России! – Мандарин впервые вышел из себя. –  Нет, и не будет никаких великих государств, кроме Срединной империи!
«Чертяка такой, почему же не отдаст команду нас скрутить?»
Коваль закончил подготовку второй ловчей петли. Длинная крепкая леска, намотанная на палец, с двумя острыми грузилами, замечательное изобретение Качальщиков для снятия часовых. Первой удавкой он планировал придушить очаровательную Виолу Чен.
– Что ж, мои братья из храма Девяти сердец тоже считают, что имперская власть Китаю не помешает, – кивнул Артур. – По крайней мере на первых порах, пока не наберется достаточно достойных людей в Госсовет.
В точку.
Коваль радостно констатировал стопроцентное попадание. Вот чего опасался этот татуированный душегуб, привязанный к каким-то нелепым электромоторам. Очевидно, по таежному телеграфу уже прокатилась молва, что Белого царя русских лучше не трогать. Петербург и мифические русские солдаты – Далеко, зато жестокие мстительные Хранители равновесия из затерянного храма всегда найдут способ отомстить за своего.
Мандарин Ляо пожевал губами, открыл рот и… не нашелся, что ответить. Он подозвал переводчика и затеял жаркую перепалку с ближайшими советниками. Ниндзя все так же целились в путников из обрезов.
– Чем ты докажешь, что был послушником в храме Девяти сердец? – На сей раз вопрос задал не главный босс, а бородатый мужик с волчьей мордой вместо шапки.
– Я всегда останусь послушником, – Коваль для пущего эффекта щелкнул пальцами.
Леопарды вскочили и, поджав хвосты, кинулись к нему. Попутно сбили с ног мальчишку с веером и, мурлыча, улеглись у ног Белого царя.
Светлый господин Ляо побелел. Разношерстное воинство замерло. Виола Чен, распахнув гнилую пасть, переводила совершенно обалдевший взгляд с Белого царя на толмача и обратно. Наступила тишина, только чавкали ящеры и пыхтел паровой котел на грузовой платформе «камацу».
– Красивый трюк, – негромко похвалил Бродяга. – Я-то со зверушками не шибко того… не люблю баловства этого. Только долго ли продержишь котиков-то? Этот Ляо – сам не хуже Качальщика.
– Это я заметил, – Артур почесал леопарда за ухом. – Бродяга, помоги мне динозавров подчинить.
Толмач раздул грудь для очередной напыщенной речи. Мандарин попытался перехватить управление над кошками, Артур тут же почувствовал, как пятнистые красавцы напряглись и заметались. Пришлось удвоить усилия и нежные поглаживания. Разбойники затравленно шептались.
– Вроде верно паренек шуршит, – кивнул Лука. – Только шустро больно, не поспеваю. Короче, одни советы дают нас на месте кончить, другие затряслись, как о храме твоем услышали.
– Теперь ты упрекнул меня в трусости, – мандарин впервые разомкнул сонные глаза и приподнял отвисший подбородок. – Ты сам ищешь смерти или притворяешься безумцем в надежде на снисхождение? Неужели русские выбрали царем дурака?
Переводчик растянул улыбку до ушей. Притихшие было подданные весело загомонили, коллективно одобряя остроумие босса. Виола Чен сняла каску, яростно почесала всклокоченные патлы, извлекла оттуда что-то съедобное и, не отрываясь от созерцания удивительной сцены, попробовала на зуб. Артур приказал себе на нее больше не смотреть. Он ласкал пятнистую теплую шерсть, ежеминутно ощущая ментальные атаки Ляо. Он уже не сомневался, что мандарин родился когда-то под Красной луной, обладал неплохими паранормальными способностями, легко подчинял ящеров и, благодаря власти над ними, сумел сколотить банду. Качальщиков он боялся, и русских, и своих. Видимо, уже схлестнулся и еле вышел сухим из воды…
– Тебе опять неверно перевели, – Артур укоризненно посмотрел на толмача. – Я еще раз повторю. Тебя многие в тайге считают храбрецом и человеком чести. Однако сегодня ты обманут. Это печально, что великого светлого мандарина Ляо так легко можно обмануть.
Толпа снова ахнула. Виола Чен постукивала по ладони своим страшным хромированным щупом.
– Кузнец, поберегись, – краем рта прошептала Варвара.
– И кто же меня обманул? – осведомился главарь банды.
– Тебя обманул тот же, кто сумел тебя запугать.
– Великого светлого Ляо никто не может запугать. Что у тебя в руке, русский царь?
– Не скажу. Возможно, это оружие, которое действует быстрее, чем пули. Возможно, это ампула с Большой смертью. Я успею ее сломать, прежде чем умру. Большая смерть отравит почву и убьет всех людей на тысячу километров вокруг.
Пятой точкой Артур ощутил далекое дрожание земли. Кажется, они со светлым Ляо заметили это одновременно. Приближалась гроза.
– Теперь ты сам лжешь, Белый царь.
– Возможно. А возможно, что говорю правду. Но ты этого не узнаешь. Зато ты должен знать эту женщину, что рядом со мной. Я назначил ее губернатором края, она сопровождает меня в Иркутск. В столице России, Петербурге, готовятся к отправке сюда двадцать тысяч солдат и столько же военизированных поселенцев с семьями. Если ты мне помешаешь вовремя вернуться, мои генералы не оставят в живых ни одного китайца на территории России.
– Ты мне еще и угрожаешь? – Изумлению Ляо не было предела.
– Такой приказ получат мои войска, когда вскроют конверт, – пожал плечами президент. – Тебе прекрасно известно – где течет Амур, там граница между нашими странами.
– Нет никакой границы… – уперся разбойник.
– Граница есть, а там, где время разрушило столбы и контрольно-следовую полосу, все будет восстановлено. Это я тебе обещаю, – отчеканил Артур.
Китайцы зашептались.
– У кого ты учился в храме Девяти сердец? – подал голос дедок, наряженный в летную форму американской армии. Бывшей, давно почившей армии.
– Я не могу разглашать имен настоятелей. Вам недостаточно доказательств, что за меня вступятся мои братья? – Артур покосился на Бродягу.
Тот словно погрузился в кому, почти не дышал, стал еще меньше в размерах, откинулся затылком на грязный колесный диск.
Даже сквозь пыхтение паровика стал слышен шелест дождя. Леопарды навострили уши, зарычали, царапая когтями асфальтовое крошево.
– Эй, Бродяга, – тихонько позвал Коваль. – Чтобы подмять ящериц, мне надо их внимание. Как свистну – подключайся.
– Что ты задумал? – зашептала Варвара. – Они нас пристрелят.
– Не пристрелят, – Коваль потянулся к атаманше, чтобы погладить ее по руке, и в этот момент Виола Чен метнула скальпель.
С одной стороны, она рассчитала неверно, а с другой – очень верно. Очевидно, любительница хирургических инструментов посчитала самым важным и самым грозным персонажем не Артура, а широкоплечего губастого Луку, который с самым угрожающим видом зыркал по сторонам и прикрывал хозяина.
Вероятно, это был не скальпель хирурга, но что-то очень похожее, с загнутым, расширенным концом. Один лишь взгляд на инструмент вызывал неприятную оторопь. Коваль так никогда и не узнал, выполняла толстомордая китаянка приказ хозяина или выступила по собственной инициативе. Скальпель должен был воткнуться Луке в горло, но старец предугадал нападение, сзади бросился на слугу, толкнул его вправо.
В следующую минуту произошло чрезвычайно много событий.
Артур приказал леопардам атаковать охрану, сам вскочил, раскручивая над головой петлю, швырнул в толстую вопящую садистку, которая уже замахивалась следующим скальпелем, и моментально пригнулся, Уходя от пуль.
Лука хрипел, скальпель вошел возле ключицы на всю длину, хлестала кровь. Бродяга двумя руками зажимал пулеметчику рану, шептал что-то, зажмурившись, со лба его градом катил пот. Двое ниндзя вскинули обрезы, выстрелили одновременно, пули шмякнулись в мягкое, Варвара повалилась ничком, из глубины ее ватника выпрыгнул еще один револьвер.
Коваль дернул леску на себя, Виола Чен рухнула на колени, царапая ногтями горло, ее лоснящаяся грязная харя посинела. Один из леопардов, прикрывавших Артура, был убит наповал, другой, с раной в ноге, распорол живот ближайшему охраннику мандарина, перегрыз горло второму и кинулся на третьего.
Строй охранников смялся. Носильщики удирали, бросив хозяина. Варвара выстрелила четырежды, уложив троих молодцев в черных плащах и ловко ранив одного из мирно жующих динозавров.
Ящер подскочил, словно ему в задницу ткнули шилом, махнул хвостом и повалил два столба на роскошной повозке мандарина Ляо. Мандарина с хрустом накрыло деревянной крышей, статуя золотого Будды раскололась, мальчик с веером истошно орал, ему отдавило ноги. Переводчик тоже стонал, лежа ничком, закрывая голову руками.
Крайне вовремя ударила первая молния. Спустя минуту забарабанил дождь, тут же сменившись ливнем. Паровик, перекрывший путь к отступлению, зашипел, как разогретый утюг. Краем глаза Артур отметил, что часть доблестных вояк мандарина, вместо того чтобы выручать хозяина, спешно прячется под нижние ветви елей. Но большая часть разбойников не относилась к той категории людей, которых легко напугать. Похватав свои пушки и топоры, они лавиной ринулись на спасение своего пострадавшего босса.
Раздался вой, словно сотня голодных гиен сорвалась с поводка.
«Идиоты, – подумал Коваль. – Если бы стреляли, давно бы нам конец. Поглумиться над Комиссаровым телом им захотелось. Вот и поглумимся…»
– Буба, давай наверх! Наверх давай! – кричала Варвара, поджигая запалы самодельных гранат. – К пулемету давай, ведь учился, дурень!
Буба затоптался на месте, не решаясь ничего предпринять без своего большого белого друга. Разрыв первой гранаты заставил его подскочить на метр в воздух. Ахнуло гораздо сильнее, чем Коваль мог ожидать. Хотя у Варвары оказался отличный бросок, мелкие осколки гвоздей, пружинок, ржавых скрепок запрыгали в метре от пяток президента. Задело многих; раненые с воем катались по еловой подстилке, хватались за глаза, прижимали к себе оторванные пальцы.
В двух шагах от президента Виола Чен ухитрилась порвать леску и прыгнула на него с парой зазубренных пил. Промахнулась, сильно ударилась лицом о железный бок грузовика и навсегда затихла с клинком в основании затылка. Второй клинок достался одноглазому юноше, уже наводившему на мирных проезжих базуку.
Варвара перекатилась к Луке, выхватила из-за голенища его сапога короткоствольный «бульдог» и, лежа навзничь, послала несколько пуль под колеса Кенвуда. С той стороны платформы немедленно донеслись вопли и стоны.
– Буба, полезай! – Артур подтолкнул все еще не пришедшего в себя после взрыва дикаря к лесенке. – Стреляй по ним, помнишь, как стрелять? Вот так, нажимай и стреляй!
Тем временем толпа разбойников заколыхалась, передние ряды не решались без приказа ринуться в атаку, но задние напирали. Старец кое-как остановил пулеметчику кровь, Лука лежал навзничь и хрипел, белый как простыня, с закатившимися глазами. Варвара застрелила еще одного из старших командиров мандарина Ляо, безошибочно выделив его в толпе.
Увидев, как в кабине «ЗИЛа» заворочались стволы пулеметов, бандиты зашушукались между собой. На башне паровика явно наметилась партия тех, кто желал поскорее выйти из боя, там дрались между собой с применением лопат и ломиков.
– Ва… ва-ва… – бессмысленно бормотал Лука, цепляясь слабеющими пальцами за рукав старца.
– Ну тихо, тихо, – увещевал Бродяга, склонившись над своим верным прислужником. Оба они извозились донельзя в размокшей грязи и крови. Дождь хлестал неровными потоками, уже в трех шагах создавая почти непроницаемую завесу.
Разбойниками теперь пытался командовать коренастый мужик с плоским лицом и косицей самурая на голом черепе, одетый в пятнистую маскировочную форму. Командовать у него получалось неплохо, но, слишком сильно размахивая руками, он привлек внимание разъярившихся, запутавшихся в цепях ящеров. Они вскочили и принялись носиться по шоссе, передавив немало отважных бойцов мандарина. Разбойники не решались в ящеров стрелять, только махали руками и пугали огнем. Наверное, за нанесение вреда главным «бронетанковым» войскам в банде полагалось серьезное наказание.
Завидя крупный объект, машущий руками, динозавры устремились к нему, и новоявленный начальник был вынужден позорно бежать, покинув поле боя. Следом за мохнатыми ящерами волочился их погонщик. С большим трудом ему удалось остановить взбесившихся питомцев и направить на врага.
Бандиты, засевшие с другой стороны автострады, не растерялись и очень быстро кинулись в атаку. Они несомненно ударили бы в тыл, но тут с башни затрещал пулемет. Буба обращался с оружием, как изнеженная барышня-курсистка, случайно попавшая в бой. Спрятавшись в кабине, зажмурившись, палил в белый свет. Он не попал по живой силе противника, но сумел наделать дырок в паровом котле «камацу».
Раздался дикий свист, ошпаренные машинисты и кочегары с воплями посыпались на землю. Заслышав пулемет, отважные солдаты Ляо послушно залегли. Сам хозяин тайги, придавленный крышей, издавал яростные вопли, перемежающиеся русскими ругательствами.
– Ах, матушки-святы, – пробормотала Варвара, уклоняясь под колесами от очередного нестройного залпа и лихорадочно перезаряжая револьвер. Последующие несколько фраз ее речи включали исключительно нецензурные обороты. – Кузнец, слышь, пулемет надо! Завалят нас тут! Буба, придурок, в другую сторону пали, ага!
Коваль задержал дыхание, метнул шесть клинков, все в цель. Ближайшая охрана мандарина полегла, последний клинок воткнулся в глаз погонщику ящеров. Раненый ящер вырвался и припустил куда-то в сторону, неловко припадая на левую лапу. При этом он мотал головой, ревел и пытался сорвать с себя намордник. Тело убитого погонщика тащилось за тиранозавром, а за трупом, привязанные цепями, дернулись и трое других великанов. Их интересовало рубленое сырое мясо, спрятанное в корзинке и мешке на боку у мертвого хозяина.
Увидев, что динозавры освободились, толпа отшатнулась и кинулась врассыпную. Варвара запрыгнула в кабину, секунду спустя затарахтел ее «Дегтярев». Артур в два прыжка достиг повалившейся крыши паланкина, рванул ее в сторону. Мандарин был цел, если не считать нескольких ссадин на затылке. Он встряхивал головой, освобождался от обрушившихся на него книг, посуды, горящих углей из жаровни и десятка сортов сухого чая. Девчонка, мывшая ему ноги, лежала со сломанной шеей. Второй мальчик-прислужник успел сбежать.
Коваль схватил мандарина за воротник, потянул к кабине Кенвуда, но в этот момент ему пришлось бросить добычу и залечь. Президент угодил под огонь собственной легкой артиллерии. Буба из бронированной кабины увлеченно следил за передвижениями своего патрона, забывая при этом отпускать гашетку пулемета. Чудом никого не задело.
Лука умирал. Артур определил это по тому, как часто задышал, забормотал Бродяга, словно уговаривая своего верного товарища что-то сказать напоследок. Скальпель старец так и не вытащил до конца, придерживал голову умирающего двумя руками, склонился ухом к самому рту пулеметчика, откуда с каждым хриплым выдохом обдавало его фонтаном кровавых брызг.
– Бродяга, заводи! Скорее, сомнут нас! Бродя-га!!
Старец словно не слышал, тампонировал Луке рану в ключице. В капот воткнулось несколько пуль, со свистом лопнула еще одна шина, упала лошадь. Человек двадцать бандитов ринулись в наступление. До старца им оставалось не больше десяти шагов, когда Варвара дала вторую длинную очередь. Почти сразу она переместилась к противоположной дверце Кенвуда. Не ожидавшие такой наглости, разбойники кинулись врассыпную, на обеих обочинах возникла куча-мала. Посреди дороги корчились раненые, у всех были перебиты колени и голени. Рыжий дед в мотоциклетных очках и звериной шкуре несся к Ковалю, размахивая кривой саблей. За ним спешили еще десятка два обкурившихся придурков.
Манадрин Ляо засмеялся и затеял длинную тираду на родном языке, указывая куда-то на запад. Если он пытался сообщить что-то умное или призывал к перемирию, то переводить его спич было некому.
– Варвара, что ему надо?! – Артур выбрал минутную паузу между пулеметными залпами. Чтобы самому не угодить под пули, ему пришлось улечься рядом с хозяином тайги на заляпанные медом и табаком ковры.
– Он говорит… говорит, что хотел с тобой договориться по-хорошему, как два честных воина. Он говорит, что монгольские шаманы на курултае требуют живые храбрые сердца, они хотят не спать… нет, не так, разбудить… – Варвара вставила новый диск, с наслаждением повела стволом, заставляя уткнуться лицом в грязь тех, кто прятался по обочинам. Затем носком ноги потянула на себя дверцу и снова спряталась в кабине. Ответные пули защелкали по броне Кенвуда, не причиняя атаманше ни малейшего вреда. – Он говорит… Слышишь меня, Кузнец?! Он говорит, что знает, кому принадлежала красная повязка, которую ты носишь на голове. Еще… ага! Если бы он сразу знал про подарок почтенного Повара Хо, он бы сам проводил тебя к Байкалу. Он говорит, что монголы хотят разбудить какого-то там истребителя, дальше я не понимаю. Они предложили мандарину Ляо две полные повозки золотой утвари из дацанов Батора, если мандарин Ляо принесет им сердце и шкуру Белого царя. Но великий и светлый… короче, эта жирная сволочь врет, будто мечтал с нами побрататься! Будто бы он знает, что Белый царь русских убил самого председателя Госсовета, почтенного Ло Цзясу, а Ло Цзясу был личным врагом великого и светлого Ляо… вот сволочи, ну я вас сейчас гранатой!
– Ну ты и сказочник, – укоризненно обратился Артур к притихшему мандарину. – И вовсе я вашего председателя не трогал. Его наставники приговорили, туда дорога всем обманщикам. И тебе – в том числе, уловил? Черт, как же мне тебя от твоего трона оторвать?..
Третьей очередью Буба удачно скосил верхушки сосенок, подравнял лес, сумел застрелить несколько подростков, охранявших в лесу вражеский обоз, и неожиданно уничтожил часть снарядного «погреба». Громыхнуло так, что у Артура снова зазвенело в ушах, а на головы посыпался град из коры, мха, кусков земли и обломков снарядных ящиков. Варвара не успевала перезарядить пулемет. Один из мальчиков мандарина вдруг очнулся и вцепился Ковалю зубами в запястье, впрочем, тут же получил ребром ладони по горлу.
– Ах ты, сволочь, кусаться?! Да что ж никак тебя не Утащить, жопа такая толстая?!
Несмотря на временное отступление врага, Коваль оценивал ситуацию как безнадежную. Против горстки – примерно полторы сотни отлично вооруженных головорезов. Это только в крутых фильмах боевики тушевались, потеряв командира, и даже сдуру складывали оружие. Артур не сомневался, что убийство мандарина не принесет победы. Он никак не мог оторвать Ляо от кипы подушек и одеял, и, только когда жирная туша задергалась, испуская жалобные вопли, ему стало ясно, что мандарина невозможно поднять.
Ляо не был привязан веревками, но его организм составлял единое целое с платформой, напичканной механикой. Стоило выдернуть его обрюзгший зад из глубокого сиденья, как за ним потянулись железные спицы, провода и сложная сетка, подобная изогнутому корсету.
– Кузнец, не трожь его! Давай назад!
Наверное, у китайца во рту стояло немало металлических коронок. Запястье у Артура оказалось прокушено в нескольких местах. Увешанная золотом туша безвольно поникла, как мешок, набитый чем-то мягким. Со звоном распрямилось еще несколько спиц, под ковром блеснули смазанные шестеренки и цепь.
– Кибер чертов, как же тебя…
Тем временем Бродяга перевернул Виолу Чен навзничь. Наверное, ему стоило немалого труда совладать с ее откормленной тушей. Артур с удивлением следил за действиями старца, который, казалось, не замечал, что над ним щелкают пули. Он устроил две сморщенные ладошки на необъятной груди мертвой китаянки, зашептал что-то, прижавшись ухом к ее рту, и… Виола Чен ожила.
Коваль от неожиданности едва не выронил светлого Ляо в грязь. Виола Чен басовито закашлялась, приподняла руки и распахнула глаза. В ее шее сзади по-прежнему торчало боевое лезвие Качальщика. Бродяга зашептал чаще, вздрагивая тощей спиной. Рубаха на нем промокла насквозь, облепила изогнутый позвоночник и ребра.
Виола Чен приподнялась и внятно произнесла несколько слов. Бродяга подскочил, завертелся ужом, схватившись за уши, сложился пополам, точно страдал от морской болезни. Лука тянул к хозяину руки, умолял пригнуться. Сверху всех троих долбило ливнем из раскаленных гильз. Варвара поливала огнем лощинку за дорогой, где копошились недобитые артиллеристы.
Мандарин Ляо что-то бормотал, хватая Коваля за штанину. Мимо, рыча и стеная, протопал одинокий ящер в наморднике. По пути он задавил еще несколько раненых китайцев, врезался носом в раскаленный паровой котел на платформе «камацу», обжегся, заревел еще громче и понесся обратно по левой обочине, топча всех подряд.
Дождь стихал, на востоке, там, где еще можно было разглядеть хвост желтого пробкового поля, заиграли первые солнечные лучи. И в сгустившейся вдруг тишине залегшие под огнем люди услышали неторопливые шаркающие шаги.
– Ну-кось, тиха, детки, – озвучил свое появление Бродяга. – Ну-кось, остыньте, чего шумим?
Старец казался крошечным на фоне исполинского грузовика. Совсем один, не таясь, он брел вдоль разделительной полосы, мимо умирающих, корчащихся коней и остановился, лишь когда уперся в груду трупов. Они бежали слишком кучно и погибли от меткого броска гранаты.
Китайцы вставали и тут же молча отшатывались назад. По маленькой армии мандарина Ляо словно прокатилась воздушная волна. Старца узнали. Его не просто боялись, он вызывал суеверный ужас.
– Ууу-ххэ… – вероятно, мандарин хотел отдать какой-то приказ.
С Бродягой что-то случилось. Артур пока не мог определить, как это назвать. Это походило на резкое омоложение организма. Опытные старые Хранители добивались такого эффекта долгими тренировками, и обязательно попадая босыми ногами на рыхлую чистую землю. Бродяга что-то впитал от погибшей Виолы, взял слово, укрепившее стократ его бешеную волю к жизни.
Старец сложил пальцы пучками и неожиданным движением, похожим на одновременный апперкот, распрямил руки в сторону нападавших. Артура коснулось неожиданное тепло, будто где-то рядом открыли заслонку печи.
Разбойников не ударило воздушной волной, не сожгло плевком Сатаны, не поразило молнией. Орду словно причесало гигантской расческой: одни продолжали шагать навстречу гибели, другие… уснули на бегу. Они падали, кувыркались, ломали друг об друга руки и ноги. Уцелевшие растерялись, заметались посреди шоссе. Кто-то показал пальцем на разбитый паланкин, и лесная братия в который раз кинулась на выручку к своему мандарину.
Бродяга взмахнул своими тонкими ручками вторично. Артур заметил, как напряглось, сморщилось лицо старца, точно он держал ладонь над открытым огнем. Разом уснуло еще не меньше дюжины «солдат удачи».
На лбу старца выступил пот. Он поднял руки, словно благославляя непутевых детишек, и замер в такой позе.
– Пошто шумите, детки? Пошто добрых прохожих пугаете? Ась? Вот ты, подь сюды, ну-ка, подь!
Старец говорил нараспев, то повышая, то понижая голос, приветливо переводил взгляд с одного китайца на другого, а сам незаметно придвигался к ним все ближе и ближе. Артур так и не уловил момент, когда это случилось. Вроде бы он только что следил за старцем и за теми, кто прятался на обочине, и вот…
Разбил до крови лоб.
Уснул.
Уснули все. Похрапывал в кабине «ЗИЛа» Буба, тревожно всхлипывая, спал обескровленный Лука, посапывала Варвара у колеса, выпустив из рук приклад пулемета. Мандарин Ляо лежал ничком, оглашая храпом тайгу, халат задрался на его нежно-белой, покрытой прыщами спине, и стало видно, что позвоночник у Ляо искусственный, собранный из металлических и пластиковых деталей. Дрыхли в сырых мхах его подельники возле заряженной пушки, а те, что стояли на дороге, – уютно свернулись клубками. Спали кони, понурив головы, пуская струйки слюны, редко вздрагивая хвостами, спали наложницы в вагончике.
Коваль очнулся от того, что ладонь Бродяги гладила его по затылку «против шерсти». У старца из носу капала кровь, тряслись дряблые щеки.
– Отгони… сарай ихний беги, отчепи. Старый стал, не та сила. Долго их не продержу…
Два раза Артуру не пришлось повторять. Пока он отодвинул от руля «супермаза» спящую девушку, пока вывернул задним ходом, освобождая проезд, старец разбудил уцелевших членов экипажа и заставил их собрать оружие.
– Он погонится за нами, когда проснется? – Артур кивнул на спящего мандарина.
– Трогай, Варвара! – приказал старец. И только когда отъехали довольно далеко, ответил странно, вроде бы невпопад. – Ты вот что, Кузнец… Ты не вылазь больше, лады? Если что, сами позовем.
– Так ты мне и вылезти не дал, – с долей восхищения возразил президент. – Лихо у тебя получается, не ожидал, что и меня захватит. Все мортусы усыплять умеют?
– А при чем тут мортусы? – рассмеялся старик. – Поживешь с мое, еще не то навостришься, хе-хе… После того как сотню разменял, стал сперва будущее поманеньку угадывать. Ну там, кто придет, где кто заболеет. А после, как ишо полтинник отмотал, так вообще… Твои дружки-то, Хранители, ага, три раза подкатывали, находили меня как-то. Все надеялись, детки, что я их научу колдовству. Да только ни с чем упорхнули, эхе-хе, детки… Потому как учить их не могу, малы еще, а подрасти не успеют. Рано помрут-то, хотя дольше городских проживут, это точно.
– Выходит, что твои умения можно обрести только на второй сотне? – ахнул Коваль.
– Выходит, что так, – загрустил Бродяга. – А что я могу поделать, ежели люди сами себя гробят, не хотят жить долго? Ась? Ты погляди, как себя лихо в землю закопали. Уже ракеты строили, ага, к Луне полетели, и – на тебе… Варварушка, не покушать ли нам, пока тихо?

22
ЗАПАДНЯ

Неприятности начались ближе к полудню.
Часа три ехали без приключений. Если не считать приключением, что последний конь окончательно захромал, и Бродяга распорядился заменить его здоровой лошадью, отнятой у разбойников. Потом полил дождь, затем оказалось, что шальная пуля угодила в одно из внутренних колес. Под дождем долго и мучительно меняли колесо, откручивая залипшие гайки.
Потом Бродяга отправился спать, передал управление Артуру, благо свернуть с бетонки было некуда, и…
И Коваль снова не смог с Варварой поговорить по душам. Он уже предвидел, что без серьезного разговора не обойтись, что эта упрямая, своевольная генеральша привыкла добиваться своего, и очень может быть, придется применить силу, чтобы удержать ее в Иркутске, чтобы не пустить ее в Петербург. Несмотря на лояльность жены к его личной жизни в походах, несмотря на отсутствие взаимных клятв в верности, президенту совсем не улыбалось привезти в столицу взбалмошную неукротимую любовницу. Все это в мягкой форме он намеревался высказать Варваре, и непременно в мягкой форме, потому что ее округлые, но чертовски крепкие формы сводили его с ума и совсем не следовало наживать врага сию секунду. Тем более что этот враг ждет не дождется, чтобы залезть к тебе в штаны…
Все это он обдумать и высказать не успел, потому что кони рванули в сторону, едва не переломав себе ноги, а Кенвуд вильнул правым колесом по обочине и подпрыгнул на кочке так, что Артур едва не прищемил себе язык.
Неровная полоса шоссе позади машины пропала. Обрывалась, точно срезанная скальпелем, в десятке метров от задних колес. Там покачивались низкие невзрачные кустики, а затем сразу же вставала столетняя чаща. Как будто не проехали только что четырнадцать могучих колес.
– Ой, мамочки… – икнула Варвара. – Да что же за беда такая? Никак сглазил нас кто?
– Что это? – спросил Артур.
– Никак блуждающий прииск, – прошептала атаманша. – Буди старика…
На спальнике заворочался Бродяга. Коваль никак не мог понять, чего следует бояться. Да, дорога растворилась, но к таким фортелям он давно привык в Европе. Во Франции, помнится, автострада тонула на несколько километров, а потом снова выныривала из болот. А в России, как известно, испокон веков не дороги, а направления. Тем не менее Варвара переполошилась не на шутку.
Вокруг плоскими безвольными хлопьями колыхался туман. Откуда он взялся, вроде только что играла всеми оттенками зеленого говорливая тайга… Метрах в ста впереди бетонная полоса упиралась в основание террикона. Пологий холм, состоящий из бурых и угольно-черных обломков породы вперемешку с прозрачными вкраплениями, заслонял обзор, но слева и справа вдали замаячили низкие темные строения, а за ними – еще несколько рукотворных гор, до половины заросших кустами. Сочная живая тайга как-то внезапно раздалась в стороны, уступив место кочковатым пустошам, покрытым ковром из серого, тускло блестящего лишайника.
Коваль заподозрил, что угодил в одно из радиоактивных болот, но радиацией пока не пахло. Он приоткрыл дверцу, глубоко вдохнул терпкий горьковатый воздух. Что-то в атмосфере изменилось, причем очень резко, но на Вечное пожарище это не походило. Едва заметно пульсировало в висках. Нехорошо пульсировало, точно яда вдохнул.
Тут была жизнь. Пока не ясно, что за жизнь, но насекомые и мелкие грызуны, мыши, бурундуки, метались вдоль дороги довольно свободно.
– Ах ты ж, господи, как же мы так… – пробурчал Бродяга, высовываясь из спальника. – Вроде не сворачивали никуда, а? Был поворот, а?
– Да вроде не было, – после такого вопроса Ковалю стало мерещиться, что он пропустил очередную развилку.
– Что будем делать? – спросила Варвара, прикладывая к глазам бинокль. Она тоже высунулась из кабины со своей стороны и настороженно обозревала горизонт.
Туман скрадывал границы предметов и расстояния, но не внушал пока Артуру тревоги. Самое верное слово, которым он мог бы обозвать раскинувшееся перед ним поселение, – безнадежность. Серая, тоскливая гнусь, в которой людям находилось время лишь на рабский труд, водку и короткий, нервный сон, который никогда не приносил настоящего отдыха. Грубо сколоченные, бревенчатые хибары – лабаз, медчасть, вагончик нарядчиков, и тут же рядом – алюминиевые полукруглые модули, просевшие, потерявшие часть обшивки.
Обитель тоски, мертвая деревня. Здесь не селились даже дикие псы, зато верхний слой почвы буквально фонил от зарытых человеческих костей.
Артур представил изможденных горняков, как они идут, покачиваясь, проваливаясь в шурфы, чтобы выползти оттуда вечером в ту же слякоть и дождь, к тем же мокрым нарам, заплесневевшему одеялу, крысам под столом и вечному пению бесстрастной тайги…
Это счастливая жизнь вольнонаемных. А каково же приходилось тем, кто тянул тут многолетние сроки?
– Вы мне можете сказать, чего надо бояться? – спросил Коваль, спрыгивая вниз. Ему уже давно не терпелось размять ноги.
Внизу оказалось удивительно тихо. Кони мирно помахивали хвостами, пытались щипать траву по обочинам. Артур так и не понял, что же их испугало. Над серыми блестящими кочками висели гудящие облака гнуса. Позади покачивались седые, набрякшие ветви елей. Впереди зловеще поблескивал на солнце террикон, за ним возвышались рамочные угловатые конструкции. Краны, краны, бульдозер, грейдер, обломки непонятных механизмов и скудное жилье.
Мертвое железо, подпевающее ветрам сотнями ржавых ртов.
Коваль не мог себе представить, чтобы гора породы весом в десять тысяч тонн могла путешествовать. Очевидно, Бродяга ошибся поворотом и направил коней не в ту сторону. Артур вознамерился вернуться пешком туда, где бетонка растворилась в сероватом лишайнике, но, к изумлению своему, очень скоро убедился, что вернуться не может.
– Э, стой, стой! – Из кабины пулеметчика высунулся раненый Лука, махал здоровой рукой. – Нельзя туда, пропадешь!
Президент замер. Он уже сам чувствовал – что-то не так. До обрыва шоссе оставалось по-прежнему не меньше десяти метров, зато платформа грузовика внезапно отодвинулась назад. Возле бронированной морды сиротливо торчала тощая фигурка Бубы, в крохотных ручках он сжимал словно бы игрушечный автомат…
– Кузнец, наза-ад! – крик Варвары несся из дальнего поднебесья.
Пока Коваль размышлял, далеко на западе, на самом краю неба, показались три быстрые точки. Драконы! По очертаниям чертовски похожи на красных китайских, но они промелькнули слишком быстро и находились слишком далеко, чтобы Артур мог удостовериться. Проклятие! Если бы их заметили, не пришлось бы неделю пилить по гиблым тропам…
Он повернул в сторону грузовика, отчаявшись достичь границы леса. Первые шаги, как ни странно, дались очень тяжело, словно навстречу дул сильнейший ветер. Они все высыпали из машины и напряженно ждали его – старец, Варвара и забинтованный Лука, крепко держащий за локоть испуганного Бубу. Синекожий дикарь самоотверженно порывался броситься на помощь своему белому другу.
Когда Коваль достиг фаркопа платформы, он взмок, точно полдня таскал кирпичи. Варвара кинулась ему навстречу.
– Если попал на блуждающий прииск, нельзя взад возвертаться! – загомонила она. – Сам тебя выпустит, коли захочет. А назад попрешься – зависнешь, как муха в янтаре…
«Расслоение пространства, – думал Коваль, восстанавливая дыхание. – Что-то я об этом слышал. Как в русских сказках – бежишь за богатырем-сеятелем три дня, а догнать не можешь…»
– Мужики проезжали тут три месяца назад, – хмуро пояснила Варвара. – Ничо тута не было, ага. Тропа да три избы брошенные. Напрямки до развилки дорожка катилася, до поворота на трехрядку. Теперь придется в объезд. Или рискнем, Бродяга?
– По солнышку-то можно и рискнуть… – кося одним глазом в небо, рассудил Бродяга. – Коняшки-то навроде не пужаются. Может, и проскочим…
Артур присел на корточки, потрогал лишайник. Липкое растение обмазало пальцы серой пыльцой, та моментально застыла, превратившись в противную клейкую паутину. Еще секунда – и Артуру пришлось воспользоваться ножом, чтобы спасти пальцы.
– Не трожь, ее серой лихоманью кличат, – Бродяга рассмеялся, подал влажную тряпицу, остро пахнущую спиртом. – Ты три руки-то, три сильнее. До Большой смерти гадости ентой, понятное дело, не водилось, да и прииски тогда не блуждали, язви их… Человечинку лихоманка не жалует вроде бы. М-да, вроде бы не жалует. А вот козу, лося или, к примеру, жеребенка может оплести. Сладким заманит, она же сладкая, лихоманка-то, и ноги повяжет. А уж потом повалит, и все, к утру один колокольчик от жеребеночка, так-то…
– Значит, все-таки Вечное пожарище, – хмуро подытожил президент, счищая с ладони остатки смертоносного клея.
Ему все меньше нравилась здешняя тишина. За годы, проведенные в походах по лесам и заброшенным городам Европы, Артур научился различать много оттенков тишины. Тишину общего сна, беспробудного или, напротив, обостренно чуткого. Случалось сутки идти сквозь тишину действительно мертвую, вдоль границ свежих пожарищ, на которых не мог выжить никто, кроме бактерий, питающихся ядовитой химией. Приходилось попадать в тишину засады, когда он заранее, совершенно точно мог предугадать, за каким углом напряженно дышит враг.
На сей раз засаду он не слышал. Но противное, тянущее чувство опасности не ослабевало. Солнце стало совсем серым, превратившись в грязную лампочку, спрятанную за заплеванным стеклом подъезда.
– Бродяга, ты хочешь сказать, что прииск действительно блуждает?
– И не один. Варварушка, что там видать?
Оттуда, где тихо разлагалась техника, донесся печальный затихающий скрежет, до боли похожий на плач. Артуру почудилось, будто стрела одного из кранов покачивается.
– Два шурфа вроде свежих, два крана, эти ржа поела. Огни не горят. Ну чо, двинем помаленьку?
«Нет, почудилось. По верхам, видимо, ветер…»
– Буба, вылазь-ка давай! – прикрикнул старец на нового кучера. – Трогай помаленечку, в гору не тяни. С божьей помощью обойдем слева… – Он первый забрался в кабину и продолжил, обращаясь к Ковалю: – От того, веришь ты али не веришь, ничо не сменится. Блуждающий прииск, он завсегда травой-лихоманкой окружен, и завсегда гуляет… Лет семьдесят, почитай, гуляют. Кто их считал-то, сколько их развелося? Тут дело, вишь какое. Первые лет семь опосля Большой смерти тихо было. Да, тихо. То есть человеки-то никогда тихо усидеть не могут, резали друга дружку без прощения, но пакости не наблюдалось. Нечисти, то есть…
Старец строго поглядел на Артура, словно проверяя, будет ли тот смеяться. Коваль смеяться не собирался, он внимательно следил за дорогой. Точнее – за бездорожьем. Кони робко ступали по серым лишаям вдоль самой границы бурого террикона, грузовик тяжело переваливался на кочках. Прямо по курсу показалось мрачное двухэтажное здание с распахнутыми дверьми и выбитыми окнами. Поперек второго этажа, немного наискосок виднелись стершиеся буквы.
– «Заводоуправление», – прочитал Коваль. – А почему «нечисть»?
– А как ты эдакую дрянь обзовешь? – усмехнулся старец. – Вся нечисть разом полезла, как людишек-то поубавилось…
Артур вздрогнул. Ему моментально припомнились библиотека Зимнего дворца, дремлющий летун и очки мудрого книжника Левушки Свирского, который пятнадцать лет назад утверждал то же самое, – как только людей становится меньше, на Землю стремятся вернуться совсем иные разумные формы. Или не слишком разумные. В качестве доказательства Лева Свирский приводил драконов, которых без особого труда выводили в своих лесных лабораториях Хранители равновесия. Артур тогда посмеивался над глупыми страхами книжника. Драконов он признавал, потому что сам на них научился летать и многого другого, пострашнее драконов, навидался, однако любые намеки на дедовские сказки отметал.
Сказки, встреченные атеистом Ковалем, на поверку представляли собой реальность, далекую от чудес. Даже волшебные Малахитовые врата, где он познакомился с джинном Хувайлидом, оказались рабочим порталом энергостанции, которую запустила цивилизация, давно покинувшая Землю…
И вот оно, снова. Бродяга озвучил ползучие бредни глупых горожан. Снова дурацкие разговоры о нечисти.
Артуру словно соринка в глаз попала. Он поморгал и убедился, что никакой соринки нет. Он снова видел драконов, теперь он уже не сомневался, что видел длинношеих дьяволов из той же породы, что лакали его кровь в трюмах эсминца и помогли одолеть эскадру Карамаза. Это были красные драконы китайских Качальщиков, они бились о невидимую стену на границе блуждающего прииска, но не могли прорваться внутрь. Плотные ноздреватые тучи сгущались вдоль линии горизонта, мешали рассмотреть как следует. Седоки поднимали змеев выше, заставляли опуститься до самой земли, но все было бесполезно.
Прииск захлопнул входы для внешнего мира и тихо дрейфовал куда-то в собственной системе координат. Артур решил не делиться ни с кем своей печальной новостью. Он почти не сомневался, что это Качальщики, и что ищут его.
– Есть у меня одна идейка, – с некоторой, как показалось Ковалю, застенчивостью признался старец. – Я еще раньше, когда впервые такой прииск увидал, задумался. А что, ежли в аду места чертям не хватает? Ну, грешников столько развелось, а в годы Большой смерти разом мильены сгинули… Вот ежели ад есть, то места там могли на всех не заготовить и ссылают грешников на такие дальние прииски…
– Но здесь никто не работает, – Коваль вынужден был задрать голову. Кенвуд медленно прополз под стрелой громадного погрузочного крана, ржавые рыжие тросы противно скрипели и раскачивались в тумане. Возле крана, словно собираясь сообразить на троих, собрались в кучку гусеничный экскаватор с гидромолотом, колесный кран «като» и самосвал с откинутым кузовом. Шины на их колесах давно спустили, ржавые диски погрузились в рыхлую почву, а за мутными стеклами кабин гнездились птицы. В запертой кабине экскаватора до сих пор сидела мумия в строительном комбинезоне, белые кисти скелета сжимали рычаги.
– Мамочки святы… – перекрестилась Варвара.
– Сурьезный прииск, однако, – озабоченно заметил старец, потирая сморщенные пигментированные ладошки. – Чтой-та здесь слишком спокойно…
За мрачным кубом заводоуправления показались два ряда низких продавленных бараков, в таких вполне могли бы жить каторжники. Едва Артур поймал себя на этой мысли, как заметил две наблюдательные вышки по краям жилой зоны. Возле дальней вышки, на холмике земли, выставив клыки, спал вечным сном облезлый вилочный погрузчик. Ковалю на мгновение что-то показалось странным в позе могучего механизма, ему подумалось, что за долгие годы безделья машина должна была хоть немного накрениться или скатиться вниз. Но людей или иную крупную живность бывший Клинок не учуял и списал свои страхи на нервное напряжение…
В ту же секунду справа, в хрустящем покрытии террикона, обозначился первый шурф. Наклонная шахта чернела, как запрокинутая к небу кричащая глотка, только вместо крика оттуда слышался постоянный, высокий вой. Варвара снова перекрестилась.
– Здеся, может, и не работают, – старец плотнее закутался в полушубок. – А есть такие гиблые места, где, сказывают, днем и ночью камешки моют, да стон от бича стоит…
Бродяга свернул левее. Отвалы руды закончились, колеса Кенвуда снова покатили по дороге, но что это была за дорога! Сосновые брусья, уложенные в несколько слоев, потемневшие от времени и сырости. Пожалуй, в двадцатом веке, даже в Сибири, таким способом улицы уже не мостили.
А ведь они ехали по самой настоящей улице! Артуру живо вспомнились заброшенные городки на западе страны, которые расплавили Качальщики. Здешний городок не тонул в жидком грунте, его не пожирали травы и деревья, но от этого не становилось легче. Кривые бараки пялились на пришельцев черными глазницами. Между бараками показались руины часовни, затем снова раскинулось кочковатое поле лишайников. Кони пересекли заросшую травой узкоколейку, из серой мглы выплыли очертания трех отцепленных вагонов. С крайней платформы был сброшен трап, на нем боком застыл бульдозер «Катепиллер». Его обесточенная крановая рука вытянулась, пальцы манипулятора сжались, словно пытаясь ухватить кого-то за горло.
Чем дальше грузовик отъезжал от жерла шахты, тем острее у Артура нарастало ощущение, что за ними следят. Цокали копыта коней, позвякивали патроны в пулеметных биксах, булькала солярка в канистрах, нервно сопел Буба, тоже остро чуявший неприятности, – вот и все реальные звуки, но появилось что-то еще, вне пределов слышимости.
Словно кто-то просыпался.
– Пространственный континиум нестабилен, – произнес вдруг тонкий, до ужаса вредный голосок за пазухой у Артура.
Джинн! Вот ведь, помянешь лихо, оно тут как тут. Коваль вытащил зеркальце, краем глаза поймал остекленевший взгляд Варвары. Она двумя руками сжимала обрез и изо всех сил делала вид, будто говорящие зеркала встречаются ей на каждом шагу. Вот ведь девка! Дюжины грубых мужланов не боится, а зеркальце, связной приборчик, приводит ее в смятение!
Бродяга, в отличие от молодой атаманши, к чудесному двухстороннему зеркальцу отнесся вполне философски. Он вскользь бросил фразу, что, мол, нечисть бывает разных видов, и некоторые из них в быту весьма полезны, скажем, банники или, к примеру, домовые. И напрасно Артур с пеной у рта втолковывал старцу теории устройства вселенной, тот напрочь отказался верить, что разумные бабочки строили космические корабли за тридцать тысяч лет до того, как хомо сапиенс построил первую египетскую пирамиду.
– Ты меня слушаешь? – обиделся Хувайлид. – Я фиксирую нарушение целостности пространства.
– И как это понимать? – Ковалю было немножко смешно разговаривать с зеркалом. Причем джинн из вредности прятался где-то сбоку, за резным серебряным ободком, нарушая все законы отражения и преломления. – Что стряслось с нашим миром в очередной раз?
– Считаю своим долгом предупредить господина, что вы покинули пространство со стандартными физическими параметрами, присущими поверхности этой планеты, – нарочито бодро преподнес джинн.
– О чем болтает твой ручной бес? – забеспокоилась Варвара. – Прикажи ему, чтоб говорил понятно! Он что, пугает тебя?
– И чем нам это грозит? – допрашивал Артур зеркало.
– Да. Нет. Сложно ответить. В планетарных условиях при перемещении объекта с массой, примерно равной массе вашего транспортного средства, с линейной скоростью, равной вашей скорости, каждый метр удаления от условной точки входа в зону искажений приводит к погрешности локального времени в пределах десять в шестой степени…
– А короче можно? – Коваль высунулся из кабины, безуспешно пытаясь рассмотреть позади пресловутую «точку входа». – Мы тут стареем или молодеем?
– Да. Нет. Не стареете. Приведу пример. Локальное растягивание темпоральной координаты в условиях замкнутых контуров космических городов приводит к взрывным искажениям пространства. Летучий народ пользуется данным эффектом для инерционного скольжения в межгалактических коридорах. Применение эффекта в условиях искривленной земной поверхности может теоретически приводить к эффекту двойной черной дыры, иначе говоря…
– Иначе говоря, если не меняется время, то может меняться пространство? – насторожился Артур.
– Да. Нет. Судя по некоторым данным, не меняется относительная скорость времени, но в точке входа образуется кольцевой вихрь, замыкающий…
– Прекрати! – взмолился Коваль, разглядывая в зеркальце собственный затылок. – Какого черта ты со мной говоришь, будто я академик? Скажи проще, и какого черта ты меня не предупредил, что мы влезли в аномальную зону?
– Мы не занимаемся мониторингом поверхности планеты, – сухо изрек джинн и пропал из зеркала.
Он не просто пропал, но словно уменьшил яркость отражения. Теперь одна сторона зеркальца показывала все четко, а над другой словно поработали наждаком.
– Я понимаю, куда клонит твой ручной бес, – помрачнел Бродяга. – Он говорит, что мы можем не выйти отсюда. Это ведь снаружи кажется навроде пузыря. А изнутря-то никакого пузыря нету, век броди по пустой земле, не дозовешься…
– Почему по «пустой земле»?
– Однажды так караван месяца три бродил, – подхватила разговор Варвара. – Ничо, живые выбрались, только лошадей пожрали и вшой обросли. Сказывали, мол, давно уж пора к городу выйти, а нету города, тайга сплошь, и снова прииски. Над шахтами колеса крутятся, огонь серный пыхает, страхота…
– Блуждающие прииски всегда разные, – Бродяга отхлебнул отвара, вытер потрескавшиеся губы. – Бывало, что охотники возвращались, набив карманы каменьями да золотом, а бывало так, что дурачками становились. Иные болтали, мол, видели в тайге рабочий прииск, да каторжан на нем и охрану со старинными винтовками. Иные совсем пропадали, не возвращались больше…
– Я через такие прииски пять раз ходила, – похвасталась Варвара, не отрывая взгляда от коней. – Ничо так, жива, как видишь. А сеструха моя, по роду которая, по батьке, у нее паренек поперся, ага, и усох весь.
– Как это усох? – Коваль напряженно рассматривал зев очередного шурфа. Он почти не сомневался уже, что за ними кто-то крадется. Кенвуд неторопливо катился по узкой улочке, между рядами бараков. Брошенные дома недобро пялились на пришельцев черными квадратами окон. Под колесами чавкали и скрипели темные от дождей и времени сосновые брусья. Иногда брусья глубоко проседали под широкими колесами грузовика, Артуру в такие моменты казалось, что вот-вот придется прыгать, что платформу сейчас засосет, но пока обходилось…
После завалившейся на бок часовни блеснул ручеек, а за ним – снова кочковатые лужки, облепленные серым лишайником. У самого берега ручья лежали мумифицированные трупы двух изюбров.
В висках вибрировала тупая боль подобно застрявшему между оконных стекол оводу.
– Вишь, что я говорил, – указал Бродяга. – Оплела лихоманка, пока за водичкой нагинались.
Кенвуд прогрохотал по дощатому мостику. Туман сгустился еще сильнее, Коваль с трудом различал спины передней пары лошадей. Справа колоссальным спящим медведем надвигался очередной террикон. Из его бурого неровного бока тонкими струйками выбивался вонючий газ. По мере продвижения серой несло все сильнее, казалось, что поблизости курится вулкан.
– Горит… внутрях-то, – прокомментировал старец. – Порой как жахнет, на десять верст разносит.
Над головами истерически задергался бубенчик. Это пулеметчик из задней кабины пытался что-то сообщить.
– Глянь, Варварушка, – заерзал старец, передавая Ковалю рулевое колесо. – А ты сиди, башкой не крути. Варька тут родилась, разберется…
Коваль послушался, но сквозь зеркало заднего вида тут же успел заметить движение. То есть он вначале принял движение за оптический обман, тем более что темнело буквально на глазах. Серые лишайники сливались с облаками лилового тумана, солнце окончательно сдалось, и стало совершенно невозможно оценить расстояния до ближайших крупных ориентиров. Кажется, слева показался недорытый котлован, и на дне его – два насквозь ржавых, уныло опустивших ковши экскаватора. Из темной воды, скопившейся на дне котлована, торчали деревянные сваи, засиженные птицами, похожие на редкие обломки гнилых зубов в старушечьей пасти. От воды несло тлением.
– Беда! – сообщила Варька, прыжком возвращаясь в кабину. – Бродяга, выпрягай коней, пока не поздно, можа успеем сбечь!
– Да что там? – заозирался Артур.
– Нечисть поганая, вот что! – отозвался Бродяга, вваливаясь обратно. – Эй, Бубка, погоняй!
И перехватил руль. Коваль в очередной раз поразился, сколько силы еще в трехсотлетнем старике. Тщедушный, даже хрупкий на вид, на ощупь Бродяга казался стальным. Несколько секунд президент метался, заглядывая в зеркальца заднего вида, но, прежде чем увидеть опасность, он ощутил ее пятой точкой.
Дрожь передалась через колеса Кенвуда.
За ними гнался… гусеничный кран «изуцу» с выдвинутой вперед телескопической стрелой.
Буба спрыгнул где-то сзади, хлюпая по грязи, обогнал машину и обрушился с кнутом на коней. Тяжеловесы неторопливо набирали скорость. Верещал в кабине пулеметчиков Лука, подпрыгивая и указывая назад, крыл матом и гремел патронами.
Кран приближался, несмотря на то что Кенвуд набрал неплохую скорость. Ржавые гусеницы оглашали округу противным скрежетанием, под стрелой раскачивался строительный молот.
– Я – назад! – прокричал в ухо старцу Коваль.
И полез в обход кабины. По пути он чуть не вылетел в канаву, настолько резко кучер заложил вираж. Буба быстро освоился с новой профессией, перестал бояться лошадей, но подобную прыть показал впервые. Правые колеса Кенвуда сорвались с дощатой мостовой, пропахали влажные кочки, оставляя позади вскопанную колею. Варвара и Лука заорали одновременно. Коваль повис на одной руке, ухватившись за трубу глушителя, глянул наконец вперед и… заорал вместе со всеми.
Потому что навстречу, забирая Кенвуд в клещи, катили сразу три транспортных средства – ярко-желтый вилочный погрузчик, японский бульдозер с широченным отвалом, похожим на открытую опасную бритву, и экскаватор с задранным к небу ковшом. Экскаватор и бульдозер перли по бездорожью, прямо по отвалам породы, по грудам металлолома, по буеракам.
Когда схлынула полоса тумана, стала видна разбитая кабина японского погрузчика. Погрузчик наступал первым, словно командовал танковой атакой. Левое переднее колесо у него было спущено, решетка на кабине порвалась, крыша обрушилась внутрь, из молчавшего двигателя на ходу сыпались шестеренки.
Варвара вылезла на площадку со своей стороны, подкинула на руке обрез, поудобнее прицелилась… Но Коваль уже видел, что стрелять бесполезно.
Водителей в кабинах машин не было.

23
БРАТ ЦЫРЕН

Летучий ящер сделал широкий круг над верхушками сосен. Сверху казалось, что это коротенькие пушистые деревца, растущие на облаке. Туман скрадывал глубину, сглаживал овраги, холмы и русла ручьев, а на коже оседал холодной мерзкой испариной. Неопытный глаз ничего не различил бы внизу, но человек, оседлавший змея, закутанный в желтый плащ с капюшоном, мог похвалиться богатым опытом поисков.
За ведущим ящером, привязанный длинным шнуром, необходимым скорее для проформы, торопился второй зеленый красавец, помоложе и чуть помельче. На его мокрой чешуйчатой спине, как и на спине первого, держалось сдвоенное седло-штаны, к которому был накрепко приторочен тюк, набитый провиантом и оружием. Сквозь плотную мешковину дракон чуял аромат вкусного мяса для него и для старшего брата, а также запах всякой ерунды, которая драконам не нужна, но люди зачем-то таскают ее с собой.
– Давай-ка вниз, Весельчак, – приказал человек в желтом резиновом плаще и подергал вожжи. Летучий змей его, конечно, не услышал, ветер ревел в ушах, как ревет на берегу в сильный шторм, но ведь полет на змее – это всегда маленький шторм.
Однако Весельчак понял приказ и начал снижаться. Приподняв хвост, у самой земли он плавно завершил левый поворот и недовольно фыркнул. Дракон ощутил этот запах даже раньше человека.
Не слишком старая кровь.
Звериная кровь, много мух, много пожирателей падали.
Смельчак тормозил широкими крыльями в десятке метров от старшего брата. Оба змея, темно-зеленый и серо-голубой, приземлились почти одновременно. Туман распахнул им объятия, на пару секунд все стало непроницаемо-серым, влажные колючие ветви ударили седока по груди и по плотной кожаной маске, скрывающей лицо. Серый Весельчак пробежался немного по инерции, повалив несколько юных деревьев, а Смельчак обрушил всего одну елку, но зато она упала ему на спину, и единственному человеку в их компании пришлось рубить сучья, чтобы освободить незадачливого ящера.
Впрочем, человек не винил своих верных друзей. Он прекрасно сознавал, что для этих нервных созданий посадка в густой тайге чревата серьезными опасностями. Случались переломы ног и даже шеи, после чего красавцев, с таким трудом выращенных, приходилось усыплять.
Но сегодня у человека в кожаной маске не было выбора. Он сам приготовил себе испытания, среди которых гибель дракона стала бы самой мелкой проблемой. Он откинул капюшон, со стоном стянул с лица маску» помассировал щеки, потер выбритый затылок. Без маски это оказался крепкий мужчина средних лет, восточного типа, с открытым круглым лицом. На покрытом щетиной лице отпечатались следы от маски, воспаленные глаза слезились.
Мужчина подхватил из седельной сумки карабин, моментально нацелил его туда, где, ему показалось, шевелились кусты. Но все, кто за минуту до того шевелился, разбежались и разлетелись. Мужчина подождал минуту, спустился с седла и позволил драконам выходиться после полета. Сам он направился в сторону, к свету, и быстро убедился, что чутье не покинуло его. Старая бетонная дорога, несомненно, военного назначения, была густо полита кровью и усеяна десятками разодранных скелетов. Вонь гниющего мяса ударила в ноздри. Мелкие трупоеды шуршали в норах, зарываясь поглубже перед приближающимся человеком.
Выйдя на неровный бетон, мужчина перебросил карабин за спину, постоял, прислушиваясь к тишине, потом присел на корточки. Здесь кто-то здорово поохотился, но охотники сами стали дичью. При первом беглом взгляде на обглоданные скелеты человек в желтом плаще подумал о зайцах. Но это не могли быть зайцы, потому что нормальный заяц раз в десять меньше. Чуть позже человек потрогал рукой множество следов в мягком грунте и убедился, что не ошибся.
Здесь погибли зайцы, чудовищные зайцы с клыками, как у диких кабанов. Кто-то убил их тут, а потом снял с них шкуры и даже не поинтересовался мясом.
Весельчак ломился сквозь подлесок, тихо ворчал, привлеченный запахом падали. Хозяин остановил его щелчком по морде, кинул своему любимцу кусок коричневого сахара.
– Нет, Весельчак, мы это кушать не будем. И не ходи сюда… Стой там, я сказал!
В прохладном утреннем лесу дыхание змея разносилось, как пыхтение разогретого парового двигателя. Человек вздохнул, покачал головой и, не спеша, пересек дорогу. За противоположной обочиной начинался крутой спуск и тянулся метров сто, до русла заросшего ручья. Ручей постепенно зарастал папоротником, переходя в череду мелких заболоченных озер. Человек в желтом плаще слышал трепыхание кустов вдали, робкие крадущиеся шаги и голодное урчание тех, кому он мешал завтракать. Но с Весельчаком человеку был не страшен любой хищник.
Мужчина достал тряпочку, еще раз вытер влажную гладко обритую голову, потер густую щетину на подбородке. На противоположной обочине он нашел немало любопытного. Кажется, его четырехдневные поиски привели к результатам. Он обнаружил следы протектора, следы лошадиных копыт и немало человеческих следов. Здесь лошади тащили за собой застрявший трактор или многоосный тягач, это понятно. Но целую стаю мутантов мог подманить и перерезать только очень сильный шаман, которых почти не осталось, либо…
Человек в желтом плаще задумался. Он нечасто забирался так далеко на восток. О хищных зайцах слышал и даже держал в руках шкурку одного. Он слышал также, что местные сильные шаманы обмельчали настолько, что не берутся чистить тайгу от нечисти. Однако кто-то ведь затеял железный смех…
Кто-то разбудил холодный ржавый металл на блуждающих приисках. Кто-то затевает опасные игры с тем миром, который в среде Хранителей называли смещенным, или проще – Изнанкой мира.
Если тут побывал кто-то из русских Хранителей, хозяину Весельчака стало бы известно. Но русские Хранители редко забирались так глубоко в дебри, и уж тем более не стали бы ввязываться в глупую драку с изменившимся зверьем…
– Весельчак, нюхай, ищи, – приказал мужчина, вернувшись на дорогу. – Ты же умный. Здесь что-то зарыто, с тобой вместе мы найдем. Смотри, здесь их было трое… нет, четверо. Двое босиком, одна женщина, а здесь они волоком тащили что-то тяжелое. Что они могли там найти, в болоте? А что, если нам полететь над дорогой, а? Туман вроде бы отступает, как думаешь, справимся? Этих клыкастых демонов освежевали не так давно… А ты слышал когда-нибудь, Весельчак, чтобы шкурки снимали ради удовольствия?
Дракон хрипло откашлялся, покосился круглым внимательным глазом, как бы говоря, что такой ерунды и представить невозможно.
– Вот и я так думаю, – согласился мужчина в желтом капюшоне, стряхивая с крыльев Смельчака оставшиеся еловые ветки. – Вот и я думаю, что шкуры идут на онгоны шаманам. А раз так, будем искать дым от костров…
Внезапно Цырен ощутил взгляд, направленный в затылок. Миг спустя – и он уже полулежал за стволом пихты, держа на мушке двоих кряжистых, беловолосых людей. Они не подошли близко и не пересекли дорогу, стояли, как изваяния. Мужчина и женщина с очень светлой кожей, оба неопределенного возраста, в мягкой плетеной обуви, в шерстяных кафтанах и портах. На лбах у них крепились длинные кожаные козырьки.
– Не надо, мы – друзья, – мужчина говорил по-русски, смешно растягивая гласные и оглушая звонкие согласные. – Ты ищешь того, кто проехал на железном коне?
Цырен перевел дух. О подземных горных мастерах он слышал, но увидеть ни разу не довелось.
– Я служу в дацане. Вы знаете, что такое дацан?
– Человек на железном коне спас наших детей, – невпопад ответила женщина. – Зачем ты ищешь его? Ты его враг?
– Я не знаю, кто спас ваших детей, – Цырен подумал и добавил: – Я слышал железный смех. Кто-то оживил бурханы на блуждающих приисках. Вы слышали про темных шаманов?
– Человека на железном коне зовут Белый царь, – пробасил мужчина. Он как будто не слышал вопросов монаха. – Его заманят в могилу. Если ты встретишь его – скажи. Его заманят в могилу.
– Белый царь? – В животе у Цырена что-то оборвалось. Он опустил карабин, медленно вышел на дорогу. Чуды не сделали ни одного движения. – Его не может быть здесь, вы ошиблись.
– Блуждающий прииск, – с трудом выговорил мужчина. – Мы там не можем помочь. Его заманят в могилу. Там мы поможем. Но очень плохо. Скажи ему – пусть уходит на запад. Мы поможем, мы следим за ними.
Не успел Цырен ответить, как белые люди развернулись и скрылись в тени.
– Эй, за кем следите? – крикнул он вдогонку. Быстро перебежал полосу окровавленного бетона, но белых и след простыл. Они словно провалились в узкую щель между двух замшелых валунов.
Цырен дал летучим братьям немного воды и совсем немного мяса, после чего они долго шлепали пешком по следу колес, пока не образовался прогал, достаточный для взлета. А взлетев, погонщик почти сразу снова снял маску, поскольку солнце прогнало туман, и над изумрудной чашей тайги стал отчетливо виден жирный дымный столб.
Дорога внизу походила на узкую прерывистую тропку, кроны деревьев то смыкались над ней, то уступали нехотя редким полянкам, а впереди маячила развязка, и следовало бы спуститься, уточнить, куда же свернул непонятный экипаж собирателей заячьих шкурок, но мужчина с татуированной головой решительно дал шенкеля и повернул Весельчака в сторону пожара.
Предчувствия редко обманывали потомственного шамана.
Через час стремительного полета он принудил драконов опуститься на краю выжженной земли. Весельчак недовольно хрипел, показывал зубы и трижды отказывался сложить крылья. Даже после порции мяса змеи нервничали, сопели, рыли когтями землю, всячески выражая острое желание побыстрее покинуть это печальное место. Прежде чем слезть с седла, мужчина долго разглядывал поле черной золы, прогоревшие насквозь сараи, обрушившийся трехэтажный дом, заборы, мостки и скрипящие вороты колодцев. Это слегка походило на плевок Сатаны, но Качальщцики обычно только пугали. Они не сжигали невинных детей.
Мужчина узнал этот разоренный двор. Он прилетал сюда дважды, очень давно, и один раз приезжал на черном жеребце, вместе с русскими Хранителями равновесия и со своим отцом. Он узнал дом того человека, которому отец был многим обязан. Узнал, несмотря на то, что от дома мало что осталось. Человека звали Повар Хо, но жил он тут не один.
Мужчина медленно спустился в теплую золу, велел драконам ждать и прошел в обугленный квадрат двора. Во дворе отвратительно воняло и что-то чавкало под ногами. Что-то влажное посреди сухой золы. Бревно, к которому когда-то привязывали летучих змеев, не прогорело до сердцевины, но зато расплавилось толстое железное кольцо. Это не было плевком Сатаны. На металлических прутьях гость в желтом плаще насчитал четырнадцать человеческих голов. Там были женщины и дети. Даже совсем маленькие.
Семья Повара Хо.

24
МЕТАЛЛ И ПЛОТЬ

Первым бросился в атаку не погрузчик, а экскаватор с прогнившим гидромолотом. До этого он выжидал в засаде, притаившись за грудой щебня. Внезапно вырвавшись на деревянную дорогу, железный монстр пошел на таран. Пронзительно заржала лошадь, подмятая под рваные гусеницы. Вместе с бедным животным на гусеницы стали наматываться постромки, грузовик потащило влево. Бродяга, наполовину высунувшись из распахнутого лобового окна, усердно подгонял уцелевших лошадей. Коваль оттолкнул Варвару, с тесаком в руке выкатился на капот.
– Руби, Кузнец, обрубай ремни!
Кран «Изуцу» догнал платформу, тяжело ударил стрелой в основание «зиловской» кабины, где засел Лука. Дряхлая стрела погнулась, но кран это не остановило. Он принялся биться изуродованной мордой в фаркоп Кенвуда.
Удар!
Из обеих кабин посыпались стекла. В левой кабине, удерживаемый ремнем, раскачивался ухмыляющийся скелет. Каждый такой удар заставлял задние колеса подпрыгивать, а скелет синхронно громыхал костями.
Удар!
Обрушилась спальная полка. Лука молился во весь голос. Было слышно, как патроны грудой сыплются на железный пол его кабины.
– Бродяга, мотор смогешь? Не уйти нам! – обернулась Варвара.
Бродяга повернул ключ в замке, отпустил сцепление. Три слабые лошадки выбивались из сил, таща за собой многотонный тягач, это были совсем не те тяжеловесы, которых Бродяга подбирал в Чите. Запутавшись в обломках оглобли и доспехах погибшей лошади, экскаватор-убийца отстал.
Кенвуд дернулся, двигатель несколько раз грозно чихнул и замолк.
– Скорости не хватает! Ах ты, дрянь такая!
– Конечно, не хватает, а что ты хотел? – в сердцах прокричал Коваль. – Это же дизель, ему какой разгон нужен!
Желтый погрузчик, вращая вилами, несся прямо на кабину. Лука кричал что-то из своего пулеметного гнезда, но его не было слышно, все заглушали топот копыт и скрежет металла. Было дико наблюдать, как грузные строительные машины, хлопая прогнившими дверцами, царапая землю отвалившимися глушителями, мчатся по бездорожью с выключенными моторами.
Артуру внезапно показалось, что клочковатый туман вокруг весь наполнился движением и резкими звуками. Звуки ничем не походили на человеческую речь, это скрипели гайки и шестерни, гулко ухали цепи и противно визжали несмазанные коленвалы, однако казалось, будто ожившая техника переговаривается.
Насмехаясь, сыто потягиваясь.
Как усмехаются в предвкушении дичи разомлевшие в засаде охотники.
– Буба, давай ко мне, помогай!
Экскаватор откатился в канаву, буквально размазав лошадь по бревнам, и замахнулся молотом, но по кабине не попал. Чугунная груша наискосок проехалась по кабине пулеметчика, оторвав кусок брони. Артур закрепился на обломке бампера, трижды ударил тесаком по сложному переплетению ремней, не соображая особо, что и как он рубит; следовало освободить машину. Раздавленную лошадь волокло на ремнях вдоль дороги, ее голова в шлеме с острыми железными рогами вспахивала щебенку, словно плуг. Варвара выбралась на подножку, дважды пальнула из обреза в погрузчик, плюнула и отшвырнула обрез в глубину кабины.
За погрузчиком из-за очередного барака вынырнул самосвал «КамАЗ» с поднятым до упора кузовом. Мотор у «КамАЗа» давно сгорел, кабина то и дело норовила завалиться вперед, обнажая обрывки шлангов и Дырявые запасные баки, но это не мешало покалеченному «ветерану» на всех парах настигать беглецов.
– Бесы, бесы одолели! – хрипло выкрикивал Бродяга, дергая вожжи. – Как блуждающий прииск-то начнет хороводить – только держись. Бесы тут во всякое могут вселиться, но чтоб в железо – такого пока не слыхал!
Бараки слева закончились, на долю секунды возникли смотровая будка с прожектором и развилка. К основной дороге слева примыкала такая же, из брусьев, только поуже, и по ней… по ней шли люди. Или только показалось, что это были люди? Нестройные ряды оборванцев с кирками и лопатами на плечах, в потрепанной, испачканной одежде. Первую шеренгу Артур сумел рассмотреть достаточно хорошо. Безусловно, это были горнорабочие. Так могли бы выглядеть статисты из фильма о бунтах на ленских приисках. Изможденные черные лица, ввалившиеся щеки, язвы на голых ногах, понурые плечи… Кенвуд упорно набирал скорость, и скоро развилка растворилась в сыром мареве.
Коваль внезапно нашел определение той сумме лязгов и скрипов, что догоняла их, охватывала полукольцом и обещала смять и разорвать.
Железный смех.
Мертвые машины хохотали над ними.
– И что дальше? – Президент с тревогой наблюдал, как слабеют лошади и сокращается расстояние между ними и ближайшим преследователем. Пока еще впереди стелилась надежная, хоть и неровная дорога из подгнивших брусьев, но сквозь туман намечалось нечто вроде американских горок. Очевидно, по этим высоким столбам, скрепленным решеткой, когда-то пролегал путь для вагонеток с рудой или по «горкам» выкатывали пустую породу. Так или иначе, дорога там кончалась…
– Молись, чтобы вырваться, может, повезет, – посоветовала Варвара. – Я уж поняла, с тобой в компании скучно не бывает.
– А при чем тут я? – обиделся Артур.
– А при том. Чтобы такую уйму врагов нажить, тебе, мать-перемать, недели хватило.
И тут случилось удивительное событие, на которое Коваль уже не рассчитывал. Бродяга завел мотор Кенвуда. Машину дернуло дважды, колеса снова занесло, из трубы повалил черный дым, захлопала заслонка, а Буба чуть не спикировал с крыши, через которую как раз перелезал.
– Урра! – Артур потряс тесаком, демонстрируя его пустой кабине экскаватора. Экскаватор все увереннее набирал ход, широкий ковш с позеленевшими зубьями нависал на четырехметровой высоте.
– Отчепляй, слышь, ребята! Коней отчепляй!
Бродяга газанул. Буба едва не скатился под колеса. Он подвывал от ужаса, балансируя над проносящимися внизу камнями и занозистыми брусьями, однако не бросал своего белого друга. Они вдвоем повисли на передке капота.
– Хватайся, нажимай! – ревел Коваль. – С той стороны нажимай, а я ударю!
Следовало выбить всего один шплинт, и тягач освободился бы от упряжки. Старец в очередной раз удивил Артура, на сей раз – своими способностями в технике. Теперь лошади не ускоряли, а тормозили движение, но несколько ударов кувалдой решили бы вопрос. Кувалды у президента не было, пришлось снова взобраться на ступеньку и на ходу ловить один из Варвариных обрезов…
Удар!!..
В правый борт платформы врезался бульдозер. Косым, остро наточенным отвалом он пропорол железо, прорвал защитные мешки с песком, притороченные Лукой по бортам, и неловко отскочил назад. Кенвуд дернулся, Артур в последнюю секунду подхватил Бубу. Тот от ужаса из синего стал белым.
– Быстрее, ребятки! – напутствовал из кабины мортус. – Глянь вперед, дорожка ладная кончается, как бы коняшек не подавить…
Лука активировал огнемет. Наскочивший в очередной раз кран «изуцу» отвалил в сторону, охваченный пламенем. На него сбоку, со скоростью гоночного болида, налетел грейдер; Артур разинул рот, он и представить себе не мог, чтобы этот неповоротливый монстр развил такую скорость. Два престарелых чудища вгрызлись друг в друга, сцепились в единое целое и перевернулись.
– Давай, на раз-два! – Одной рукой Артур схватился за обломки раскалившейся крышки радиатора, а прикладом обреза лупил по затычке, упорно не желающей освободить сложную конструкцию упряжки.
Буба послушно подналег со своей стороны. Из мотора летели искры. Молотили не все двенадцать цилиндров, но президент не настолько разбирался в автомобилях, чтобы на ходу поставить диагноз. Предыдущий ружейный обстрел броня выдержала неплохо, хотя снаружи длиннющий капот походил на терку. В моторе что-то лязгало, хрипело, выло, но победный рев исправных цилиндров заглушал все.
– Берегись, Кузнец!
Японский погрузчик, припадая на пробитое колесо, совершил самурайский рывок и воткнул вращающиеся вилы в бок ближайшей лошади. Он пробил доспех с обеих сторон, буквально насадил бедное животное на свою чудовищную вилку, поднял ее в воздух, но, как и следовало ожидать от безмозглого механизма, не вспомнил о законах физики.
На скорости под семьдесят километров в час погрузчик швырнуло в сторону и закрутило вдоль обочины бревенчатой дороги. На ходу от него отлетели дверцы, диски, посыпалась металлическая мелочь.
– Есть, так его! – орали все вместе, до хрипоты орали и потрясали оружием. Даже Бродяга впал в азарт, что-то выкрикивал, раскрасневшись, вцепившись в руль.
Коваль, наконец, справился. Подхватив Бубу, начал долгое опасное возвращение в кабину. Старец утопил акселератор, колеса запрыгали часто, но общий ход сгладился. Какое-то время с тягачом пытался соревноваться самосвал с откинутым кузовом, но Бродяга, как заправский гонщик, толкнул его крылом. В потоке искр самосвал слетел с бревенчатой трассы и с грохотом расплющился мордой о кирпичный барак. Две уцелевшие лошади Кенвуда помчались куда-то вправо по пологому склону террикона, волоча за собой ошметки сбруи и оглоблю. Очень скоро они устали, измученные под броней, и тут их настигли сразу два железных бур-хана. С одной стороны ни в чем не повинных животных атаковал «катепиллер», с другой – подобралась машина для буровых работ. «Катепиллер» схватил одну из лошадей своей жуткой крановой рукой и швырнул о камни. Вторая лошадь из последних сил кинулась бежать, осатаневшие машины с лязгом направились за ней.
– Бродяга, трасса кончается! Налево там давай, под уклон пойдем!
Что-то впереди происходило. Туман всплыл, растекся серым облаком, смутно преломляя далекий солнечный свет. Справа и слева показались еще два террикона, железнодорожная ветка с открытыми, разграбленными вагончиками…
– Матушки-святы, мы тут уже были! – взвыла Варвара. – По кругу нечистый водит, как есть по кругу!
Не дожидаясь поворота, Бродяга заложил резкий вираж. Кенвуд опасно накренился, но выдержал, подпрыгнул на остром краю бревен и снова выскочил на дорогу. Не прошло и минуты, как на хвосте «повис» знакомый бульдозер с косым отвалом, чуть позже к нему присоединился «катепиллер» с клацающей лапой манипулятора. Впереди и сбоку, от разрозненных кирпичных построек, тоже что-то двигалось наперерез Кенвуду.
– Бродяга, поднажми!
Цифровой спидометр не функционировал, но, по оценке Артура, скорость перевалила за девяносто. Если бы тем, кто управлял техникой, хватило ума разобрать хотя бы два метра бревенчатой проезжей части, Кенвуд давно бы опрокинулся, похоронив под собой экипаж.
– Я-то жму, да толку-то? – Старец деловито сражался с трансмиссией. – По кругу нечистая водит… Слышь, Кузнец, бодаться с ними придется.
«Как только у нас кончится солярка, они нас растопчут», – подумал Артур, наблюдая, как позади собирается новая погоня. Варвара не ошиблась – вторично посетили водокачку, цистерны и котлован со сваями. Пять минут спустя миновали знакомое разбитое здание заводоуправления. В кабине удушливо воняло соляркой, с полок все попадало на пол.
Перед самой развилкой казалось, что дорога пойдет под гору, но внезапно начался затяжной подъем и стало гораздо темнее, чем прежде. Справа замелькали густые кусты, Артуру почудилось, что жесткие овальные листья отсвечивают, словно намазанные фосфором. Слева распахнуло объятия целое поле знакомого уже лишайника, он колосился здесь, как картофельная ботва. Посреди поля проходили сразу две узкоколейки, по ним медленно ползли вагонетки, в которых шевелились…
– Матерь божья, святые заступники, – зашептала Варвара, лихорадочно кланяясь замызганной иконке, которую она пришпилила на торпеде.
Коваль все никак не мог точно разглядеть, что же там шевелится, в вагонетках. Солнечный свет приобрел абсолютно неестественный, зеленовато-стальной оттенок, отчего руки казались покрытыми слоем жидкой краски. Дорога становилась все хуже, дважды с разгона въезжали в глубокие лужи, затем прямо по курсу показалось нечто, похожее на исполинскую детскую качель, доставленную из парка аттракционов.
Коваль снова слышал железный смех.
Это оказалась вовсе не качель, а виселица. На перекладине раскачивались сразу четыре мертвеца, голые, посиневшие, изъеденные червями. Двое из них были увешаны жестяными банками и мисками, посуда гремела на ветру, внося чудовищно-веселую нотку в хохот мертвой техники. Под колеса Кенвуду бросилось что-то мелкое, президенту вначале показалось, что это копытное, вроде заблудившегося барана или теленка, но подкинуло так, что все трое повалились в кучу.
– Зараза такая! – выругался Бродяга, с диким трудом возвращая машину на проезжую часть.
– Что там было? Ты не заметила?
– Да навроде полевой кухни, ага, – Варвара выбралась из-под сиденья, потирая ушибленное плечо. – Скажи кто вчера, не поверила бы, что на меня горшки с кашей начнут кидаться!
– Точно, она и есть, мы ее расколотили, – хохотнул старец, выглядывая в окно.
– Полевая кухня? – оторопел Артур. – На нас напал термос на колесах?
– А чем он хуже, к примеру, трактора? – обиделся за кухню мортус.
«Ничем не хуже, – рассудил Коваль. – Но у трактора, на худой конец, есть куда спрятаться водителю… если нас разыгрывают. А в горшке на колесиках водителя точно нет…»
Это были горнорабочие. Живые люди, застрявшие в затянувшейся временной петле, или призраки, имевшие мало общего с людьми, – в тот момент Артура мало занимало, что они такое. Они бежали не торопясь, гусиным клином, с двух сторон от дороги, неуклонно захватывая тягач в клещи. Некоторые падали, проваливались в канавы, но снова выбирались и бежали, неутомимые, как механизмы с часовым заводом.
– Батюшки, никак мертвяки! – Варвара лихорадочно искала на груди крестик. – Бродяга, чо делать-то? Их вить пуля не возьмет!
– Там в заднике пошуруй у меня, колчан голубенький найди, – спокойно откликнулся мортус. – Стрел прихватил заговоренных, как знал, ей-богу…
Варвара метнулась в спаленку, перевернула койку, на самом дне, среди груды инструментов и одежды, отыскала голубой колчан.
– Ты это серьезно? – негромко спросил Артур у старца.
– Чего? Насчет стрел заговоренных? – Казалось, Бродяга удивился тупости собеседника. – Ну да, а как иначе? Дорогие стрелы, конечно, но Варенька права – пулей нечисть не возьмешь.
– Больше вопросов не имею, – пробормотал Артур, и в этот миг расхристанная тощая фигура, в тряпье и с кайлом, жирной бабочкой приземлилась на капот.
Вскрикнули все одновременно. Потом вскрикнули вторично, когда мертвый горняк просунул в щель оконной брони свой инструмент и начал проворачивать его. Сталь заскрипела, вылетели два болта.
– Я скину его! – Артур достал кинжал.
– Нет, не смей, загрызет! – Бродяга ухватил за плечо. – Ты с ними, видать, не приучен, а нам-то приходится порой. Прикасаться нельзя, вмиг концы отдашь. Варенька, осилишь?
Варвара распахнула свою дверцу, у нее в руках оказался небольшой, украшенный пестрыми ленточками лук. В тот же миг что-то мягкое попало под колесо, а позади, на платформе, раздался противный скрежет и завопил Буба.
– Лезут, сволочи, догоняют!
Первую стрелу атаманша всадила практически в упор. Бесформенная груда, больше похожая на чучело обезьяны, чем на человека, вскинула руки, оторвалась от капота и полетела на обочину. Только заточенное кайло осталось торчать в пластине окна.
– Не ходи, Кузнец, их только издаля бить можно!
Второй стрелой Варвара сшибла человека в полете. Этого Коваль успел разглядеть. Обыкновенный человек никогда бы не смог так прыгнуть, прямо через обочину, на высоту почти в три метра. Он пикировал на машину сверху, раскручивая двумя руками пожарный багор. Маленькая стрела угодила ему в грудь, но от этого легкого столкновения мертвого горняка отшвырнуло назад в кусты.
Бродяга прибавил газу. Трое выскочили на дорогу перед самым капотом и были раздавлены.
– Варварушка, сдается мне, на крыше супостаты!
Атаманша зажала стрелу в зубах, накинула на шею лук и полезла по лесенке наверх. Из кабины «ЗИЛа» слышались ругань и такие звуки, словно кто-то пытался отгрызть дуло у пулемета.
Стрелка спидометра качалась на сотне. Артур дважды ущипнул себя за ногу. Следовало выбирать – поверить глазам или воспитанию. Не роняя скорости, перескакивая буераки, вдоль обочины неслись вполне человеческие фигуры. У некоторых на головах светились горные фонарики, некоторые были в робах и штанах, другие бежали почти голые, в буквальном смысле слова гремя костями.
– Эй, Кузнец, подержи меня!
Артур подхватил девушку, намотал на руку ее кушак, сам вцепился свободной рукой в ручку над дверцей. Варвара выпустила три стрелы, две из них попали в цель. С крыши что-то сыпалось, похоже, будто развязался мешок гороха. Буба все еще кричал, но уже с победной интонацией.
Скелетообразное существо с комплекцией баскетболиста прыгнуло с обочины, ухватилось за крыло, но не смогло удержаться. Его длинные голые, почти лишенные мяса конечности бились о бревна, на черном, покрытом струпьями лице что-то шевелилось. Варвара успела всадить в мертвяка стрелу, пока он тянулся кривой когтистой лапой к дверце. Чтобы не сидеть без дела, Коваль поднял с пола автомат, поставил на одиночный, дал десяток выстрелов в темноту. Он был уверен, что, по крайней мере, дважды попал в симпатичного одноногого паренька, бежавшего параллельно тракту. Паренек ловко выкидывал впереди себя костыль, швырял тощее туловище вперед сразу на несколько метров, приземлялся на здоровую ногу, при этом ухмылялся и подмигивал. Когда пуля Артура попала ему в горло, горняк дернулся, но продолжал все так же весело бежать.
– Лука, поджигай! Поджигай, милый! – надрывался старец. – Конец канавы впереди, насядут, бесово племя!
Впереди действительно кончались придорожные канавы, открывалось отличное место для атаки. Дюжина кандальников, громыхая ржавыми цепями, спешила наперерез.
– Лука, давай, голуба! – Варвара потянула из колчана предпоследнюю стрелу. Поперек движения, раскинув конечности, вспорхнул коренастый дед в рваном комбинезоне. Его седая борода развевалась, как у сказочного Черномора, в каждой руке дедуля сжимал по топору.
Пытаясь уйти от столкновения, Бродяга инстинктивно рванул руль влево. Левые колеса соскочили с бревенчатого покрытия, Кенвуд затрясло, как на громадной терке. Но столкновения не произошло. Над мрачными полями словно захлопали сотни фотовспышек, это Лука ударил из огнемета. Вовсю горящее уже тело мертвого шахтера ударило о капот и разорвало на две части.
Кто бы ни были нападавшие, они горели, горели и падали. Варвара орала, не переставая, пока не охрипла, ей с крыши вторил Буба. Бродяга до крови прикусил губу, когда машина в последний раз подпрыгнула на шевелящемся комке. Лука развернул огнемет в тыл, и снова стало темно.
– Бродяга, скажи честно, что это было? – после паузы напомнил о себе Артур. – Если это нечисть, и то – нечисть, почему мы твои стрелы против свистунов не использовали?
– Так свистуны-то – они живые, – как нечто очевидное, преподнес мортус. – А эти, чтоб их Навь назад взяла… Слышь, Белый царь, ты шибко не волнуйся, они только на блуждающих приисках водятся.
– Хорошо, – пообещал Артур, – я больше не буду волноваться. Хувайлид, ты можешь что-то умное сказать? Эй, Хувайлид, я тебя спрашиваю.
– С вероятностью в пятьдесят шесть процентов имеют место ментальные возмущения, связанные с темпоральной воронкой внутри так называемого блуждающего прииска, – с заминкой произнес джинн. – Однако точное, научно обоснованное описание явления в библиотеке грозди отсутствует…
– А другие сорок шесть процентов? – желчно осведомился Коваль, вглядываясь в темноту.
Но джинн не удостоил его ответом.
После того как поле лишайника снова сменилось пологим подъемом террикона, Артур уверился, что они ездят по кругу. Дважды их пытались догнать трактора и бульдозеры, потом еле увернулись от груды металла, в которой с трудом угадывался кран «изуцу». После столкновения с грейдером ездить он больше не мог, но достаточно ловко выставил поперек дороги стрелу крана. Бродяга и Коваль вовремя пригнулись, Варвара замешкалась, и ей едва не распороло шею и плечо сломавшейся штангой.
Половину крыши сорвало и вывернуло, как крышку от консервной банки, в лицо ударил колючий дождь. Капот подозрительно перекосило, Коваль всерьез испугался, что крышка встанет на дыбы и Бродяга не сможет рулить.
– Эх, какого коня запортили, гады! – сокрушенно простонал мортус. – Уж берег-то, берег-то как, и вот – на тебе, враз, гады, покорёжили!
Шоссе из брусьев закончилось внезапно, самым наихудшим образом, какой Артур мог вообразить. Выяснилось, что, хоть и ехали по кругу, даже этот круг взял и завершился обрывом. Кенвуд чиркнул обломками бампера по отпиленным концам бревен и… полетел вниз.
Полет продолжался недолго, почти сразу с громким всплеском грузовик уткнулся во влажную землю, пропахал в ней борозду и застыл, опрокинувшись вверх колесами. Обе дверцы распахнулись, из спальни прилетели кастрюльки, чашки, ножи, патронные ленты, шапки, куски мыла и прочая бытовая мелочь. Артур успел упереться руками в раму, а Бродяга ощутимо приложился грудью о руль. Позади, на платформе, что-то посыпалось с грохотом, задние колеса повисли, вращаясь, над землей, двигатель взревел и заглох.
– Варвара! Варя! – Артур кое-как перевернулся, добрался сквозь завалы до девушки, потрогал у нее венку на шее. Атаманша не отвечала, но была жива. Ее придавило сорвавшейся с задней стенки бронированной плитой, из рассеченного виска текла кровь.
На платформе что-то подозрительно булькало, воняло бензином, и тонко завывал Буба.
– Эй, Белый царь, ты как? – прокряхтел Бродяга. – За нее не боись, эту девку и леший не возьмет. А вот у синего дружка твоего ноги переломаны. Хреново это.
– Я цел… – Артур еще раз перевернулся, чтобы ноги оказались ниже головы. На него упало ведро, в волосах запутались табачные листья, а на груди у себя президент с ужасом обнаружил целую вязанку Варвариных гранат, нанизанных на проволоку. Раскаленный двигатель шипел, погружаясь в вязкую грязь, все сильнее разило соляркой. С неровных краев котлована пластами осыпалась земля.
– Ну, кажись, приехали, – подвел невеселый итог мортус. – Надо вылезать как-то. Эй, Лука, вы там как?
– Да живы вроде… – отозвался пулеметчик. – Этот придурок синий меня обнял, никак не отвяжется. Кузнец, забери его от меня, а то не удержусь, сам его выкину…
Машина не закончила свой путь. Повисев недолго в неустойчивом равновесии, Кенвуд все же дал крен вперед, в сторону перевесившего мотора, платформа со скрежетом оторвалась и тяжело плюхнулась сверху на кабину. Кабина с журчанием заполнялась ледяной кашеобразной жижей.
– Яму ловчую вырыли, гады, – сплюнул Бродяга, пригибаясь под свалившимся ему на голову сиденьем. – Слышь, как бы нас по крышу не засосало. Вон как тянет, да на бок вроде заваливает.
Тягач действительно проваливался все глубже. Со всех сторон: слева, справа и впереди, – вздымались неровные земляные стены со следами экскаваторных ковшей. Ловушка железных охотников. Прикрыв глаза, Артур сосредоточился и убедился, что враги приближаются. Их просто пока не было слышно на дне глубокой ямы.
«Вероятно, вырыли западню за те пять минут, что мы наматывали очередной круг», – подумал Артур. Он уже не удивлялся, что экскаваторы гоняют без моторов, так что же удивляться внезапно появившейся ловушке глубиной в добрых шесть метров?
Железный смех.
Они приближались. Они окружали.
Артур вдруг ясно представил себе, что сейчас произойдет. Их задавят массой. Окружат со всех сторон и закопают в этой яме. Вначале скинут на них десять тонн земли, легко, непринужденно работая ковшами, а затем – еще сто тонн.
И проутюжат сверху. И даже Бродяга, с его трехсотлетним опытом, ничего не сможет придумать. Потому что мортус умеет повелевать людьми, да и то не всегда, а Клинок способен кое-как управиться с парочкой лысых собак, но никто из них не обучен мастерству обращения плоти в металл.
Озерники. Пожалуй, угрюмый дед Савва сумел бы разобраться с этим колдовством, сумел бы перелить силу, спрятанную в железе, в заговоренные бутыли. Ведь если Озерники сумели создать зеркало для общения с летучим народом, то…
Зеркало!
Коваля словно подкинуло. Он полез за пазуху, в потайной карман, внезапно холодея от мысли, что зеркало треснуло. Но подарок Озерников не пострадал.
– Хувайлид, – тихонько позвал президент. – Эй, джинн, не прячься, выручай нас!
Но коварный старичок в узбекской тюбетейке не желал показываться. Зеркальце отражало лишь низкие мокрые облака, разодранную крышу кабины и задранный вертикально вверх, обляпанный грязью, борт платформы. По полю неторопливо, бампер к бамперу, катили бульдозер, самосвал со сплющенной кабиной и погрузчик без передних шин. Их пока не было видно, как не было видно и других, надвигавшихся сзади по дороге.
– Что там, слыхал? Да вот там, справа! – Старец требовательно потыкал пальцем куда-то назад.
Коваль не сразу понял, куда он указывает. Машина неотвратимо погружалась, лишь позади оставался небольшой участок обзора. По голове застучали комья земли. Какое-то из транспортных средств подъехало вплотную к провалу. Сквозь разошедшиеся бревна дорожного покрытия Коваль различил мокрое, покрытое плесенью днище.
«Механический мертвец. Если сейчас он спрыгнет за нами, уже не выберемся!»
Он собрал силы, перебрался через обмякшую Варвару, стал вытаскивать ее наружу. Мутная жижа доходила уже до пояса. Лука, весь в машинном масле и копоти, карабкался по скользкому полу платформы и тащил за собой Бубу. У Бубы болталась голова, как у зарезанной овцы. У Артура потемнело в глазах, когда он увидел, что стало с ногами синекожего друга. Чуть ниже колен, прорвав кожу, желтели кости.
«Два открытых перелома, в грязи… не жилец, не дотащим…»
Взвалив Варвару на плечо, он кое-как выплыл из затонувшего Кенвуда. Кабина «ЗИЛа» оторвалась, огнемет и патронные ящики утонули. На поверхности черного месива плавали газовые баллоны, шланги, рыбацкая сеть и почему-то – тюк с рубашками Варвары. Лука помог уложить атаманшу на покосившиеся мешки с песком, рядом постанывал Буба.
– Смотрите же! Да нет, вон там!
Президент задрал голову, смахнул с волос что-то шевелящееся, противное, скользкое и вдруг понял, что их не засыпят землей и не утрамбуют. С ними собирались сотворить кое-что похуже. На краю котлована, совсем недалеко, покачивалась призрачная фигура, по очертаниям похожая на что-то среднее между гигантской летучей мышью и человеком. Мышь то раскрывала полупрозрачные крылья с блестящими лезвиями когтей, то с шелестом сворачивала их за спиной.
– Бродяга, ты что-то можешь поделать?
– Не по мне силушка, Кузнец…
Призрак на краю ямы сверкнул бусинами янтарных глаз, затем его губы поползли вперед, сворачиваясь трубочкой…
оборачиваясь воронкой смерча…
оборачиваясь кошмарным хоботом…
За долю секунды до того, как это произошло, Коваль догадался, что их ждет, но успел только зажмуриться.
И волна мертвящего холода превратила всех пятерых в застывшие ледяные статуи.

25
КУРУЛТАЙ

Левую руку Артур разгибал минут двадцать. С правой удалось справиться несколько быстрее, но все равно ломота в пальцах не проходила до вечера. Он догадался, что утро сменилось днем и снова вечером, лишь по влажности воздуха и небольшому перепаду температуры. Он ничего не видел, плотный мешок на голове едва позволял дышать и практически не пропускал свет.
Впрочем, перепады температуры он тоже научился распознавать не сразу. Ресницы склеились, губы склеились, насквозь промороженные легкие не желали раздуваться для вдоха. Конечности онемели, а там, где онемение постепенно начинало проходить, сотни и тысячи игл словно впивались в кожу, терзали глубоко и беспощадно. Несколько раз Артур терял сознание и снова приходил в себя, чаще от боли, когда его кто-то неудачно задевал, и очень может быть, что миновали не одни сутки, а несколько.
Кажется, его облили горячей водой, потом перекатывали, пинали ногами и вливали в рот самогон.
Алкоголь помог.
Наконец наступил миг, когда мозги вернулись в нормальное состояние. Его скрутили не крепко, видимо, не хотели передавить сосуды после размораживания. Не крепко, но надежно, и вдобавок снова запихали голову в льняной мешок. С одной стороны, радовало, что не прибили сразу, с другой стороны…
«Если намереваются, к примеру, скушать, – рассудил Коваль, – то ведь тоже стараются мясо нежным сохранить…»
Он ругал себя за паникерские настроения, разогревал мышцы, пытался двигаться, пытался докричаться до соседей, ведь они дышали где-то рядом, но спокойствие, хоть тресни, не приходило. Разогреть мышцы оказалось делом непростым. Бывший научный сотрудник института крионики не имел даже отдаленных предположений о том способе заморозки, которому их подвергли. При использовании в полевых условиях азотной ванны, даже если допустить теоретически, что каким-то чудом охлаждение прошло постепенно, все равно неизбежна кристаллизация крови…
Как они это проделали?
И зачем его оставили в живых?
Артур ощущал их где-то рядом, Бродягу и остальных, особенно остро ощущал Бубу. Тот легче всех перенес заморозку, сердечко его стучало в прежнем ритме, хоть и с перебоями, и уже просыпалась в сломанных ногах жгучая боль. Еще немного – и эта боль станет нестерпимой, но президент ничем не мог помочь кандидату в губернаторы Забайкалья, он сам еще еле-еле мог поворачивать шеей.
«Сволочи, – разгоняя сердце, ругался Коваль. – Второй раз удостоился заморозки, только без капсулы…»
Он пытался позвать Варвару и старца, но в рот плотно забили тряпку и вдобавок челюсть перетянули крепкой веревкой.
За неимением зрения, он пытался слушать, но, кроме кряхтенья связанных пленников, сквозь толщу земли доносились лишь частые звонкие удары. Словно несколько десятков геологов разом втыкали в мерзлую породу ледорубы. Иногда Артуру представлялась одна из ранних большевистских строек, когда женщины, дети и старики, стоя в шеренге вдоль русла будущего канала, поочередно вгрызались в мерзлый груз своим нехитрым инструментом…
Он мучился, извивался в мешке, пока не убедился, что развязаться сам не сможет. Клинки отняли, из карманов все вытащили, не оставили даже ремня на штанах.
Утром оказалось, что Артур не ошибся.
Он сумел почти без боли открыть глаза и проморгаться. Ресницами он чувствовал грубую мешковину. Где-то неподалеку действительно долбили почву. Долбили под счет, удары бубна и свист хлыста. В какой-то момент Коваля довольно бесцеремонно перевернули на спину, сдернули мешок, а затем подхватили и резко поставили на ноги. С первого раза он не устоял, затекшие в веревках ноги не держали. Глаза резало светом невероятно, хотя это был вовсе не солнечный свет, а всего лишь пламя трех хилых масляных светильников, расставленных по углам шатра.
Двое захохотали. Было в их смехе что-то нечеловеческое. Так могла бы смеяться гиена или сова. Артур попытался приблизиться сознанием к невидимым пока стражам, но ничего не получилось. Вроде бы люди, но люди неправильные, будто бы глухие.
Шатер. Выходит, его держали на тонкой подстилке в походном, наспех натянутом шатре. И место это находилось намного южнее ямы, где их заморозил крылатый демон. Намного южнее. Артур не сумел бы объяснить, откуда такая уверенность, но в новом мире и не требовалось ничего объяснять. Люди, родившиеся после Большой смерти, легко определяли широту и долготу без всяких приборов, на чистой интуиции, и постепенно он сам стал таким.
Их вывезли очень далеко в южном направлении, тайга здесь сменилась скалами, а еще южнее ощущалась громадная ровная местность, пустыня или степь. Здесь дули резкие, но теплые ветра. Здесь пахло незнакомыми травами, сгоревшими в кострах, пахло немытым человеческим телом, сладким дурманящим табаком и жареным мясом. Пахло сырой землей, волчьими шкурами, остывшей кашей и птичьей кровью. А еще – тревожно пахло раскаленным металлом. Где-то поблизости плавили металл или работала кузня. Кто и зачем затеял этот бессмысленный марш-бросок? У президента не имелось ни малейших догадок.
Артур упал на колени и тут же получил обжигающий удар хлыстом по спине. Если бы били спереди – успел бы сгруппироваться или хотя бы абстрагироваться от боли. Полог распахнулся, на мгновение хлынул настоящий свет, и тут же снова потемнело, но Артур успел разглядеть удивительную и страшную картину…
Они копали. Несколько десятков изможденных полуголых мужчин вгрызались кайлами в промерзшую землю. Кажется, шатер стоял на холме, а раздетые заросшие люди подкапывались под холм сбоку. И, кажется, на холме росли низкие деревца, а дальше, насколько хватало глаз, расстилалось ровное блюдо степи.
Вошедший мужчина взял президента за горло и приподнял, его пальцы походили на тиски. Он что-то тихо сказал, из темного угла шатра ответили. На сей раз Артур уловил приближение хлыста раньше, чем невидимый садист произвел замах. Он резко дернулся вправо и вперед, чувствуя, что не может уйти от удара полностью, но пытаясь хотя бы смягчить его. Тело повиновалось отвратительно, можно сказать – почти не слушалось, в голове словно висел рой занудливых комаров.
Хлыст все-таки прошелся по спине. Кажется, они порвали ему кожу. Мужчина с темным лицом… Артур совсем близко увидел круглые, очень широко поставленные глаза, крючковатый совиный нос и низкий лоб, заросший пестрыми серовато-белыми перьями. Человек-сова засмеялся, схватил горло Артура еще крепче, выдернул кляп и стал вливать ему в рот самогон из бурдюка. Алкоголь был плохо очищен, от него разило сивухой, но президент решил не отплевываться. Согреться было необходимо, и согреться любой ценой. Он мог бы затеять драку, но непременно проиграл бы поединок даже с единственным соперником…
Лишь когда Коваля выволокли на свет, он догадался, что в самогон что-то подмешано. В голове гудело необычно, окружающее казалось приятным и веселым, и с каждой минутой – все приятнее и веселее.
Здесь вообще оказалось очень забавное и любопытное место. Сквозь дурман, упорно заполняющий последние уголки трезвого сознания, Артур успел разглядеть блеклое небо, пыльную равнину, покрытую тусклой, пожухлой травой, и точечки пасущихся лошадей на горизонте. Это на юге, если судить по косматому солнцу, которое здесь, кстати, пригревало гораздо сильнее. В северном направлении, чтобы поймать взглядом горизонт, пришлось бы карабкаться по крутому каменистому склону. В трещинах серого гранита проросли редкие деревца еловых пород, густой мох покрывал ложбины и овраги. С севера непрерывно дул промозглый сырой ветер.
Серый выцветший шатер стоял на склоне пологого холма, в ряду таких же серых шатров. У подножия холма валялись груды подозрительно одинаковых камней, ровно отесанных когда-то, будто их извлекли из остатков разрушенной изгороди. Бородатые изможденные мужики выкапывали камни из глубокой длинной траншеи, передавали на руках вверх и сбрасывали вниз, к подножию холма. Ноги землекопов были скованы цепью, а поверх голов, по краям траншеи, прогуливались с бичами два надсмотрщика в долгополых халатах и треугольных шапках. Такие шапки Коваль когда-то видел в музее этнографии, кажется, в них наряжались в древности монгольские степняки.
Вокруг траншеи полоскались на ветру цветастые ленточки с подвешенными к ним костяными и глиняными игрушками, чадили костры, терпкие запахи забивали носоглотку, мешали вдохнуть полной грудью.
Костры… Штук восемь больших костров.
На какое-то время Артур потерял ориентацию, а когда очнулся, его опять насильно поили самогоном. Зажимали нос и вливали тонкой струйкой в рот вонючую огненную жидкость. Но тело уже отогрелось, проснулось окончательно и в ответ отзывалось рвотными спазмами.
– Артур… слышь, царь ты эдакий…
Коваль не без труда вывернул шею влево. Варвару привязали неподалеку, так же, как его, спиной к вбитому между камнями колышку. Руки позади, а ноги вытянуты вперед и крепко привязаны к другому колышку. Выглядела атаманша ужасно, опухшая, с кровоподтеками под глазами и на скуле, в разорванной почти до пояса куртке. Варвара шмыгнула разбитым носом, покачала языком расколотый зуб.
– Ну, чего уставился? Разонравилась?
Артур попробовал улыбнуться, но растянулась только правая половина лица. Слева, от носа до уха, кожа превратилась в замерзший целлофан. За Варварой, скрючившись, сидел Бродяга, еще дальше к столбу привязали Луку и Бубу. Буба был без сознания, что-то невнятно лепетал, вздрагивал, иногда плакал. Его ноги чудовищно почернели, кости все так же торчали из-под кожи, заражение добралось до середины бедер. Лечить пленника, похоже, никто не намеревался.
– Не… не ра-о… тьфу! – Артур пытался ответить, что не разонравилась, язык предательски запутался во рту. – Кк…к…как там Бо-яга?
– Бродяга? – Варвара покосилась на дремлющего старца. Тот клевал носом, изо рта у него тянулась струйка слюны, связанные сзади руки почти вывернулись в суставах. Глаза мортуса были завязаны плотной повязкой. – Пьяный он, ага. Не видишь, опоили его. Чтобы лыка не вязал, чтобы иродов усыпить не мог. И глаза закрыли, вишь, сволочи!
До Коваля начало доходить. Бродягу напоили сильнее всех, поскольку он был единственный, кто мог поднять восстание. Кто еще, кроме старца, мог подчинить сторожей?
За оструганным столбиком, к которому прикрутили обмякшего Бубу, Артур увидел дюжину связанных пленных. Все люди незнакомые, мужчины и женщины, славяне, китайцы, еще какие-то чумазые личности, принадлежащие к неведомым народностям. Артур подергал ногами, затем руками, затем начал плавные вращательные движения. Так учил его когда-то выбираться из пут Хранитель силы, покойный Бердер. Нужно вдыхать и выдыхать, напрягать мышцы и расслаблять, чтобы постепенно ослабить веревки.
– Ничего не выйдет, – Варвара цыкнула сквозь дырку от выбитого зуба. – Я ж не слабее тебя, Кузнец. Уж и так и сяк дрыгалась, ага.
– Так что же, будем ждать, пока нас сожрут? Ты Бродягу можешь разбудить? Покричи ему, что ли!
– Уже и кричала, и плюнула в ухо ему раза три. Спит, опоили бедненького.
– Ты была здесь когда-нибудь?
– Не-а. От Читы шибко далеко. А ты не чуешь, как травой тянет, табунами? Кажись, к монголам завезли.
– Продадут нас? – Коваль почти успокоился. Плен, рабство, затем побег или выкуп – ситуация неприятная, но поддающаяся прогнозу. По крайней мере происходящее поддается объяснению, пусть и с некоторой натяжкой. – И почем у них человечина, не слыхала?
– Кого продали, тому уж о ценах не докладали, – отозвался вместо Варвары Лука. – Зато я слыхал, что ихние шаманы прикормили Большого скотника, чтоб он, для них, значит, вот так мяско человечье таскал.
Артур следил за передвижениями «рудокопов». Замызганные мужики оформили яму в виде сильно вытянутого прямоугольника и принялись вгрызаться в глубину. Таким образом, получилось, что они оставляли после себя ступеньку высотой полметра, затем отрывали следующую ступеньку, глубже, и копали еще ниже. И на каждой ступеньке им встречался слой камней.
– Большой скотник? Кто это такой?
– Так он и был, собака, – сплюнул Лука. – Заморозил нас, чтоб ему в аду жариться.
– Больше некому, – авторитетно подтвердила Варвара. – Ихний, монгольский Дедушка Мороз, еще Большим скотником или скотоводом кличут. У энтих-то, степняков, все шиворот-навыворот. Новый год у них – когда отел идет или когда стада с пастбищ, нагулявшие вес, возвертаются, ага.
– Вы что, всерьез верите, что нас заморозил Дед Мороз? – осведомился Коваль.
– А кто же еще? – удивился Лука. – Он и есть, дух холода, собака такая. Не думал вот, что столкнуся с ним… Сам-то не бродит по тайге, это тебе не шатун какой. Его камланиями накликают. Когда разом сильные шаманы в круг станут, могут накликать… ненадолго вроде бы… Эх-ма, ноги отнялись почти.
Артур собрался было поспорить на тему потусторонних сил, открыл рот, набрал воздуха в грудь и… передумал. Если людям нравится верить в монгольского Деда Мороза, который собирает стада, а дыханием замораживает бедных путников, что ж… Он не в силах победить суеверия. И не время с ними бороться. Время срочно придумать, как уцелеть и вернуться.
– Глянь, Варя, шаманы в круг собралися! Вот так прорва, откудова столько их? – Лука показывал подбородком влево.
– Да вон, черти, небось в землянках ночуют! – откликнулась атаманша. – Вишь, там куст пожелтел, небось корни подрезали, когда землей накат присыпали…
Артур оглянулся туда, куда показывал пулеметчик. На возвышенности, за рядами жидких елочек, кто-то выкопал два блиндажа и умело замаскировал их толстым слоем дерна с травой и кустиками. Надо было обладать острым зрением и большой наблюдательностью, чтобы заметить разницу между почвой и крышей землянки. Из неплотно прикрытых лазов поднимался ароматный дым, внутри что-то жарили или варили. От аромата пищи желудок предательски скрутился винтом, Коваля чуть не стошнило слизью и самогонкой.
– Вот они… глянь, что за рожи! Рожи-то раскрасили, ага.
Коваль вгляделся между двух остроконечных валунов, составлявших когда-то одно целое, а теперь похожих на разбитое каменное яйцо. Между валунами начиналась тропка, по тропке откуда-то сверху неторопливо спускалась мрачная процессия.
Почти все – пожилые и просто старые мужчины, но затесалось среди них и несколько женщин. Буряты с седыми космами и длинными пучками бород, наряженные так, словно собрались в музей этнографии для живой экспозиции. Коваль до этого никогда не встречал настоящих таежных шаманов, приготовившихся для праздничного камлания. У него не возникло сомнения, что ожидался большой праздник, настолько ярко и насыщенно, иначе не скажешь, вырядились колдуны. Лица они выкрасили в черный цвет, сверкали только зубы и белки глаз. Когда процессия приблизилась, в ноздри проник острый дух плесени и слежавшихся одежд, зазвучали десятки колокольчиков, металлических и костяных, пришпиленных к расшитым халатам, загремели трещотки и потекли первые тягучие ноты шаманских напевов.
Артура пробил пот. Он не сумел бы объяснить, отчего вдруг стало так страшно. Ведь и до того жизнь не была малиной, приходилось ждать неизвестно чего, в неудобной позе, на сыром мху, со скрученными конечностями. Но когда они запели, что-то изменилось принципиально.
Что-то сдвинулось.
– Что, Кузнец, напужался? – Лука закашлялся, попытался улыбнуться, но у него это неважно получилось. Варвара громко стучала зубами, Буба был без сознания. Больше всех повезло Бродяге, он откровенно дрых, пуская слюни.
– Глянь-ка, Кузнец… никак крепость строют…
– Это не крепость.
– А что ж тогда?
– Это могила.

26
МОГИЛА ИСТРЕБИТЕЛЯ

Артур с трудом повернул голову. Шаманы обходили пленников, разделяясь на два живых ручейка, и спускались вниз, к громадной глубокой яме. В яме по-прежнему кипела работа, но бессмысленное перетаскивание грунта опять сменилось ударами ломов. Пока Коваль следил за шаманами, надсмотрщик пригнал откуда-то еще десятка два полуживых, тощих, как смерть, существ и ударами бича заставил их приступить к работе. Несчастные рабы из этой партии выглядели так ужасно, что наверняка не смогли бы поднять тяжелое кайло без дозы наркотика. Их расставили в шеренги вторым фронтом, напротив той бригады, что копошилась внизу, на глубине не меньше трех метров.
– Раз ты Белый царь, так должен нас отсюда вытащить, – рассудительно заметил Лука.
Ковалю совсем не понравились интонации бывшего пулеметчика. Тот словно намекал, что сейчас во всеуслышание огласит имя самого крутого пленника. – Слышь, Белый царь, давай, убей их!
– Заткнись, – посоветовала пулеметчику Варвара.
– А ты мне теперь никто, и рот не затыкай, – ощерился Лука. – Я его святости служил, а не бабе дурной, ясно?
– А я тебя узнал, – подал голос незнакомый пленный, долговязый парень с очковым синяком на вытянутой физиономии. – Ты, ты, девка! Ты же дочка Малиновского, бывшего атамана из Читы, да? Глазам не верю!
– И что с того? – насупилась Варвара. – Я сама атаманша Читы, а ты-то кто?
Парень вместо ответа захохотал, очевидно, травы, подмешанные в водку, не позволяли ему долго сохранять ясность ума. Зато вместо долговязого зашепелявил, забормотал громко молитву один из узкоглазых кряжистых мужиков, одетый в дырявые сапоги и рваную телогрейку, словно погрызенную мышами.
– Варя, что он говорит? Молится? – Артур решил пока не замечать наглого поведения бывшего пулеметчика. Человек от пережитого вполне мог соскочить с катушек.
– Он, это… – Варвара, как ни странно, сохраняла хладнокровие. – А я его как-то видала, ага. Он из нерчинского улуса, большой у них человек, хозяин большой. Мы с ними торговали, дрались пару раз, потом мирились. Ты смотри, что творится, а? Кого эти ироды решили бесам скормить?
– Почему скормить? – настаивал Коваль. – Варя, если ты что-то знаешь, лучше скажи сразу!
Шаманы, тем временем, выстроились в круг справа от грандиозной ямы, запели хором и начали притоптывать. Каждый медленно поднимал левую руку, затем резко ударял о бедро.
– Я его бубубу не шибко разбираю! – Варвара нахмурилась от напряжения. – Вроде снова старая песня. Мужик такое дело говорит… что черные шаманы из брошенных улусов хотят разбудить истребителя людей. И для того им нужны сердца смелых. Им надо сердца, чтобы… нет, не понимаю…
Лука захихикал с закрытыми глазами. Буба молчал, склонившись набок. Бродяга проснулся, повел вокруг себя осоловевшими глазами и снова захрапел.
– Слушайте меня. Если ко мне подойдут вплотную, вероятно, я сумею задержать одного или двоих, – тихо начал Артур. – Я прикажу разрезать веревки, затем развяжу Варвару, но надо быстро…
– Они не подойдут, Кузнец, – зло выговорил Лука. – Ни к тебе, ни ко мне не придут. Разве ты не знаешь, зачем им сердца? Эх ты, какой же ты царь?
Шаманы вскрыли могильник. Оттуда никто не вылез, не полыхнуло пламя, не произошло пока ничего чудесного.
Но словно вынули пробку из бутыли с крепкой месячной брагой. Терпкий, застойный дух разлился в воздухе. Внезапно стало понятно и объяснимо присутствие такого большого числа ровно обтесанных камней. На темном срезе сырой земли стали видны слои этих плотно пригнанных булыжников, которые выполняли роль накатов и, очевидно, великолепно защищали сердцевину траншеи от воды. Рабочие как раз общими усилиями пробили дыру и принялись вытаскивать камень за камнем. Вероятно, они добрались до последнего слоя. Надсмотрщик что-то выкрикнул, работа остановилась. Трое с черными лицами, звеня бубенцами, спустились в яму. Рабочих оттеснили кнутами, те подвинулись и стояли покорно, точно выключенные из сети роботы. Это, конечно же, были не роботы, а живые люди – Артур видел, как вздымаются их ребра, как стекает пот по коже, оставляя грязные дорожки.
– Что они там делают?
– Никак клад отрыли?
«Нет, это не клад, – подумал Коваль. – Это могильник, очень своеобразный, если не сказать больше… Похоже, эта могилка даст фору гробницам египтян… Кто же такой этот истребитель? Что за очередная сказка?..»
Четверо с черными лицами приняли у рабов инструменты и сами взялись за работу. Кто-то отдал команду, Артур никак не мог определить этого главного, чтобы впоследствии прикончить его первым. Зазвенели кандалы, и «каторжан» вообще убрали из поля зрения. Зато, помимо ряженых колдунов, вокруг загадочной траншеи выстроились очень странные молодые люди. В одинаковых светлых рубахах на голое тело, раскрашенных алыми пятнами, босые и стриженные наголо. Очевидно, до того они прятались в землянке, а тут прибежали рысцой и построились шустро, спинами к центру и выставленными вперед оголенными кинжалами наружу. Впереди босоногих бежала старая сгорбленная шаманка и вела за руку первого юношу. Коваль сначала не обратил внимания на некоторые странности этой новой группы, пока ближайший парень не оказался от него в трех метрах.
Он был слеп.
Они все были слепы, причем слепы, скорее всего, от рождения. Но вместо внимания и настороженности, присущей слепым, их желтоватые скуластые физиономии олицетворяли абсолютное спокойствие. Каждый замер там, где его поставила старуха, босиком на острых камнях или в мокром мху. Каждый выставил впереди себя саблю, только это были не сабли.
Артур в походах навидался немало холодного оружия. Этим оружием драться с человеком, вооруженным обычной саблей, не стоило. Слишком широкое лезвие, закаленное особым методом, с прорезью по центру, с утяжелением на острие, покрытое бугорками вроде…
Вроде азбуки для слепых!
Только вот зачем слепым читать то, что написано на оружии?
Вдруг стало темнее. Артур искал причину на небе, но, видимо, глаза его обманывали. Темнота поднималась снизу, из разверстого рта могилы. Три или четыре бубна выводили нелепый, скомканный ритм, но самих музыкантов со своего места Коваль пока не видел. Мужики в траншее прекратили копать в глубину и принялись расширять ступени, сделанные ранее. Камни на их пути вниз закончились, теперь «археологи» передавали по цепочке ведра с глинистой землей и сбрасывали содержимое ведер за пределами траншеи. Две кучи по обеим сторонам раскопок росли очень быстро.
Четверо мужчин с закрашенными черной краской лицами принесли на плечах ковер, пыльный, расползающийся. Ковер раскатали между ближним краем ямы и шеренгой пленных. Затем с бешеной скоростью откуда-то приволокли заготовленные жерди, хворост и горючее. Не прошло и минуты, как по обе стороны от ковра запылали два гигантских костра. Тем временем еще больше потемнело, но Артур никак не мог понять природу явления. Солнце никуда не спряталось, все так же болталось в дрожащих потоках воздуха над степью, и облака не мешали светилу выполнять свою работу. Однако мрак наступал не сверху, он, словно роса, оседал на траве, он выползал из низин, как ядовитый болотный газ, он плескался уже у самого основания каменистого холма, грозя затопить и свежевырытую траншею, и привязанных пленников, и шатры с высокими таежными гостями.
– Эй-ха, эх-ха, жолдо-о, хха…
В круг выступили две женщины и двое мужчин. Артур не сразу определил их пол, мужчины лихо разукрасились и ни в чем не уступали своим воинственным подругам. Впрочем, это мог быть вовсе не танец войны и не пляска смерти, но Ковалю показалось, что ничего романтического, и уж тем более сентиментального в этом дерганом танце не было.
Те четверо, что осторожно выковыривали камень за камнем из подземной кладки, почти завершили работу. Они смогли спустить вниз веревки, горящие лампы и спустились сами.
Бубны били все чаще. Четверо танцоров кружились в круге. Круг отвечал им все более частыми хлопками по бедрам, все более резкими приседаниями. Слепые юноши замерли недвижимо, защищая могильник и шаманов от возможного нападения каких-то внешних сил.
– Эй-ха, эх-ха, жолдо-о, хха…
Шаманы разбились на два круга, внешний и внутренний. Внешний кружился быстрее, но во внутреннем начались сложные движения каждого вокруг собственной оси.
Артур сосредоточился и чрезвычайно легко поймал волну мозгового излучения ближайшего стражника. Нельзя сказать, что тот ни о чем не думал, а вел себя и ощущал последним поленом. Голоногий парень думал о еде, ему невероятно хотелось получить свой кусок жареного мяса, свою кружку браги и миску каши. Артур попытался выудить из этого одаренного мозга сведения о странном оружии, но натолкнулся на смесь гордости и страха. Бывший Клинок понял одно – стражу готовили с детства, нарочно ослепляли и выстроили кругом для защиты не от людей.
Черные шаманы кого-то боялись.
– Эй-ха, эх-ха, жолдо-о, хха…
Возле расстеленного ковра откуда ни возьмись появились несколько длинных жердей, на их концах торчали бараньи, медвежьи и лосиные черепа, украшенные кусками шерсти, лентами и вязанками засушенных ягод. Женщины брызгали в костры какое-то снадобье, от него искры взлетали тучей, а резкий аромат пьянил не хуже водки.
– Эй-ха, жоо-лдо, эй-ха…
– Варвара, о чем они поют? – Артур начал сомневаться, что сумеет дослушать до конца. Голова снова начала кружиться, солнце подпрыгивало, деревья и валуны вокруг раскачивались все сильнее, точно находились на борту корабля.
– Я не понимаю, это древние их языки… Кажется, они умоляют господина проснуться. А тебе не все равно, с какой музыкой нас сожрут? Это курултай, Кузнец, черный курултай! Только у них не шибко получается…
– Почему не шибко? – Коваль прикрыл глаза, выносить вращение не было сил.
– Они не умеют, – расхохотался Лука. – Эти дурни, они не настоящие… тебе не понять, Кузнец. Они верят, что надо родиться в семье, которая служила нижнему миру, или как у них там ад кличут. Тогда можно оживлять мертвецов…
«Нет никакого ада», – Артур вспомнил беседы с джинном, но промолчал.
Песня лилась все быстрее, ноги выбивали пыль из ковра, лампы по краям прямоугольной ямы полыхали, как кошачьи глаза. Высоченные костры горели вовсю, но Артуру казалось, что он видит их пламя сквозь мощные фильтры.
К разрушенной кладке в глубине траншеи вернули несколько крепких кандальников с корзинами и крюками. Повинуясь тычкам острых пик, они стали раскачивать камни и разрушать отверстие. Артуру вдруг подумалось, что все остальное имеет мало значения, и костры, и пляски, и даже его плен. Самое важное сосредоточилось сейчас внизу. Он оценивал ширину каменного захоронения метров в восемь, а длину – в два раза больше. В дыру, пробитую по центру, уже могли свободно пролезть трое.
– Эй-ха, эх-ха, жолдо-о, хха…
– Эй-ха, саолды-жжехха…
Пение лилось рекой, но река эта не походила на ленивые полноводные реки русских равнин. Скорее, она извивалась, прыгала по камням и корчилась в расщелинах скал, как непослушные весенние потоки, стекающие с северных монгольских хребтов.
Скорость нарастала. Четверо в центре круга упали на ковер и забились в падучей, но это был не припадок, а часть сложного танца. Выгнувшись дугой, почти в мостике, но не касаясь ковра руками, колдуны подпрыгивали, тряслись и выкрикивали какое-то длинное слово.
Звон невидимых бубнов и рокот барабанов превратились в близкий камнепад. Ритм распался на несколько пересекающихся тем, то угасающих, то вновь всплывающих. Шаманы внешнего круга завертелись волчками, скинув халаты. Под халатами на них было столько блестящих оберегов, что в свете костров люди стали походить на маленькие рождественские елочки, лишенные корней. Шапки никто не снимал, женщины плюхнулись на ковер, стали перемещаться короткими прыжками на коленях, выстроившись в затылок друг другу.
Громко застонал Буба, но его стон тут же потонул в общей звуковой вакханалии. Орали мужики, привязанные к кольям, визжали женщины, Коваль различал в темноте их распахнутые рты и брызги слюны. Его самого трясло крупной дрожью.
Действо было в разгаре.
Мрак подступил вплотную к редкой цепочке босоногих слепцов, охраняющих коллективное буйство. Между их выставленными вперед кинжалами пробегали молнии, парни тряслись, на их бритых макушках дрожали капли пота, скатывались по лицам. Издалека казалось, будто каждый держит на себе огромный груз. Возможно, так оно и было, подумал президент, они держат весь наш мир, точнее – удерживают его от проникновения туда, в центр. Кому-то очень нужно, чтобы кусок смещенного мира вырвался на поверхность…
Похоже, те, кто прыгал и кружился на ковре, полностью потеряли чувство реальности. Их космы разметало в разные стороны, будто дул ураган, но урагана не было, не чувствовалось даже слабого ветра. Пейзаж за пределами круга стал плоским, безжизненным, степь сузилась до тонкой светлой полоски, небо надвинулось вплотную, ушей Артура больше не достигали иные звуки, кроме воя, выкриков и топота бесновавшихся шаманов.
Он устал ожидать, когда безумцы придут их убивать, устал надеяться на чудо спасения и намеревался уже усилием воли погрузить себя в сон, как вдруг внизу что-то произошло.
Пение прервалось, сменилось тишиной, а затем – одновременным победным воплем. Из расщелины в каменном своде могилы на канатах подняли что-то длинное, мягкое, похожее на сложенный парус.
Белое знамя.
В тишине стало слышно, как вскипает смола на стволах сосенок, попавших в опасную близость от костра.
Визгливый голос отдал приказание, четверо рабов, склонившись, стали бережно разворачивать белое полотнище. Еще до того, как их мокрые спины разогнулись, у Артура перед глазами словно щелкнули фотовспышкой.
Он вспомнил легенду об этой могиле.
Он догадался, для чего им нужны сердца.

27
БЕЛОЕ ЗНАМЯ

Первым сняли с кольев того самого долговязого парня с очковым синяком, превратившим его физиономию в мордочку испуганного лесного хорька. На него навалились вчетвером полуголые крепкие азиаты, лоснящиеся, будто натертые жиром. Чуть позже Артур убедился, что они действительно натерты жиром, а глаза их вынуты еще в детстве, так же, как у внешней стражи.
– Кузнец, оглох, что ли? Эй, так и будем подыхать?!
«А что я-то могу?» – хотел огрызнуться Артур. Такого острого чувства беспомощности он не испытывал очень давно. Пожалуй, пятнадцать лет, с того дня, когда Качальщики нагло выкрали его из каравана папы Рубенса и увезли в лес.
Увезли вместе с молоденькой Надей ван Гог и едва ли не насильно сделали мужем и женой…
Совершенно не ко времени президент представил жену и детей. И от нахлынувшего, теплого, болезненного, бесконечно далекого… его посетило горькое отчаяние.
Неужели это конец?
Неужели все закончится так бездарно и бессмысленно, под ножом вшивого дикаря, да еще в такой дали от дома, что никто не найдет тело? Неужели стоило биться за выход страны к океану, за победу над флотом Карамаза, за нерушимость границ и подохнуть только потому, что какой-то придурок из зеркала сочинил неразрешимую загадку? Разве не проще было принять предложение настоятелей в храме Девяти сердец и вернуться в собственную молодость, к молодой счастливой жене?..
Артуру казалось – он сейчас с радостью отдал бы ногу или руку за возможность мгновенно перенестись домой, к Наде. И гори они огнем, эти Малахитовые врата, эти турки и монголы и старец, с его абсолютно неясными перспективами…
Слепые палачи с ворчанием набросились на следующего пленника. Непонятно было, по какому признаку они выбирают жертву и как вообще ее находят. Разве что по запаху? Коваль не видел, кого они там схватили, сняли с кольев и потащили вниз, к яме.
Очевидно, степные шаманы для таких вот ответственных операций готовили особую когорту слепых бойцов. Вероятно, их отбирали у родителей-кочевников в раннем возрасте, ослепляли и учили только одному – беспрекословному подчинению. Коваль с восхищением следил за тем, как двигались слепцы. Замечательная в своей жестокости и предусмотрительности идея! Незрячий вряд ли выдаст место, которое никому нельзя показать, незрячий никогда не видел золота, его не пьянили переливы драгоценных камней и улыбки красоток. Его не надо убивать после того, как спрятаны и зарыты сокровища, его можно оставить рядом, творя любые безобразия, занимаясь развратом или, напротив, пытая невинных жертв. А если у слепых детишек развивать боевые навыки, развивать их способности к восприятию на слух и на ощупь, то результаты окажутся более чем интересные…
Парня потащили вниз, к белому знамени, и почти сразу вспыхнули еще два костра. Долговязый орал и брыкался, пока его не перевернули навзничь и не залили в рот густую коричневую жидкость, подозрительно похожую на смолу. Парень, видимо, обладал изрядной силой, ему удалось скинуть с себя двоих мучителей, но подбежали другие и одолели несчастного. Его уложили ничком, вывернули руки и прикрутили щиколотки к запястьям так туго, что тело человека выгнулось дугой.
На пленнике распороли рубаху, оголили грудь и бросили его в такой беспомощной позе подле костра. Откуда-то выскочила лохматая тетка, голая по пояс, вся разрисованная красной краской и облепленная пухом. Мотив шаманской песни тут же изменился, женщина затянула свою мелодию. Похоже, что она подражала кудахтанью курицы и крику петуха. Она размахивала чем-то мохнатым, пестрым, подпрыгивала, трясла обвисшей грудью. Когда блики костра упали на ее сморщенное, искаженное от крика лицо, стало видно, что в руках у нее обезглавленная курица, и кровь, выплескиваясь из горла птицы, оставляет на теле шаманки все новые разводы.
В басовитый хор мужчин нестройно вплелись несколько высоких женских голосов. Пели что-то вроде:
– Эййэ хылээ-де-ырр…
У Коваля появилось ощущение, будто в темечко загоняют гвоздь. Бесконечно повторяющийся на трех нотах заунывный мотив, обрывающийся на подъеме, хлопки и резкий звон бубнов и тошнотворно-сладкая вонь запретных трав, щедро высыпаемых в костры, сводили с ума.
– Кузнец, ты слышал? – наклонилась Варвара. Чтобы перекричать толпу завывающих фанатиков, ей приходилось изо всех сил напрягать голосовые связки. – Им нужно окропить знамя, Кузнец! Это могила Тэмучина, степняки бредят им! Отец мне говорил, что…
Что говорил папа Малиновский, Артур так в тот момент и не узнал. Женщина потрясла над головой петухом, оросила себя и дрожащего связанного парня дождем багровых капель. Тем временем рабы медленно разворачивали знамя. Для льняной тряпки, пролежавшей в склепе больше тысячи лет, знамя сохранилось подозрительно хорошо. Хотя в нем имелось немало прорех и обветшали края, в целом символ страшной эпохи выглядел вполне сносно. Между камнями шустро вбили девять жердей, протянули между ними веревку. Знамя больше походило теперь на неровно подвешенный парус, потерявший свой корабль. С ткани сыпалась мелкая белая пыль, что-то вроде талька или песка. Сумасшедшая бабка, тряся грудями, забралась под знамя, и, пока прислужники расправляли реликвию, она превратилась в неопрятный скачущий пельмень.
Тут произошла очередная заминка. Оказалось, что до конца расправить чудовищный флаг не могут, край полотнища был стянут тугими шнурами. Шнуры разрезали, Ковалю показалось, что из складок знамени что-то выпало, какой-то маленький предмет, его тут же подобрали и унесли куда-то в сторону.
Выпавший предмет забрал высокий сутулый человек с вытянутым назад черепом и уродливо изогнутой шеей. Коваль видел этого мужчину пару секунд, ему показалось, что на темечке у того не волосы, а хохолок из длинных, грязно-белых перьев. И рожа похитителя сильно отдавала чем-то птичьим – хищная, вытянутая вперед, словно клюв…
Похожий на лебедя мужчина не задержался у костра. Он спрятал находку под одеждой и кинулся вниз по склону.
– Хувайлид! – позвал Артур. – Хувайлид, сволочь, ты где?! Погибнем ведь, выручай, бабочка чертова!
Слепцы сняли со второго пленника веревки, перевернули его и распяли между забитыми в каменистую почву крюкам. Варвара молилась шепотом, Лука хихикал. Возле спящего Бродяги появились двое с черными лицами, запрокинули ему голову, насильно влили в глотку новую порцию самогона. Одежда старца промокла, в воздухе резко понесло сивухой.
Шаманы начали новый танец и новую песню. Вход в могилу продолжал расширяться, вниз спустили еще несколько ламп. Стало очевидно, что нижняя каменная кладка представляет собой потолок, часть купола, опирающегося на квадратные колонны. Колонны уходили куда-то вниз, дно склепа скрывалось в тени. Вниз осторожно спустили крепкую лестницу с широкими деревянными ступенями, затем вторую и сбросили несколько толстых канатов.
Рядом с измазанной в белом песке и перьях женщиной появился широкоплечий мужчина, одетый в одну лишь медвежью шкуру. Нет, это была не совсем медвежья шкура. Шерсть, видимо, выстригли и обваляли в совиных перьях. Артур узнал того кадра, который поил его в шатре самогоном. Круглая безухая голова, вся в пучках перьев, непонятно, то ли приклеенных, то ли у него волосы росли так, черный нос крючком, едва не достающий до подбородка, когти на руках…
Задние лапы медведя волочились за ним по земле, человек подпрыгивал, приседал, крутился волчком и снова изображал разъяренную птицу, распустившую крылья. Прочие гости праздника кружили с такой скоростью, что профессиональных ледовых фигуристов давно бы стошнило.
Шаманы давно выпали из реальности. Порядок на курултае поддерживали те, кто не вошел в главный круг, человек восемь помоложе, тоже с накрашенными лицами, но без хлыстов и без огромных меховых шапок. Под командой одного из младших адептов кандальники короткими рывками тянули канаты. Очевидно, снизу, из ямы, поднимали что-то очень тяжелое, мышцы рабов вздулись, плечи дрожали, ноги разъезжались.
Последующее произошло настолько внезапно, что соседи Артура не сразу сообразили. А когда до измученных людей дошло, какая участь их ждет, поднялся дикий вой и стон. Кто-то отчаянно матерился, кто-то плакал и звал маму, кто-то плевался и хохотал, как Лука.
Человек-сова ударом ножа вспорол грудь первой жертве, ловким движением запустил под кожу руку и вырвал сердце. Затем он размахнулся и широким движением облил знамя. Получилось своеобразное граффити. Артур мог лишь надеяться, что первая жертва умерла быстро.
Слепые слуги вернулись и уверенно накинулись на Луку. Ряд бритых стражников разорвался, пропуская их, и снова сомкнулся. Лука заорал, как поросенок под ножом. Его тонкий истошный крик резал уши. Варвара молилась в голос.
– Сволочи, будьте вы прокляты! – выкрикивали в темноте русские пленники.
– Чтоб вам сдохнуть, ироды!
– На том свете сочтемся, погань вонючая!
– Слышь, Кузнец, а ты – мужик ничего! – Варвара улыбнулась сквозь слезы.
– Ты тоже молодчина!
Артур про себя решил, что сумеет остановить себе сердце, чтобы не дожидаться начала процедуры. Он никак не мог определить, вытащили из внутреннего кармана зеркальце или нет. Во всяком случае, Хувайлид не подавал признаков присутствия. Он и прежде часто пропадал без предупреждения, но никогда еще не оставлял своего протеже перед лицом явной смерти.
Из второго пленного не торопились вынимать сердце. Человек-сова присел над ним, показал всем лезвие длиной в локоть, затем поставил колено на поясницу голого распятого человека и сделал круговой надрез на голени.
После третьего надреза на руке человек-сова плюхнулся жертве на спину и принялся методично вспарывать кожу вдоль позвоночника. Распятый молчал до тех пор, пока шаман не добрался до затылка. Наверное, он орал на пределе, но вопли пляшущей братии заглушали его жалобы. Распятый бился лицом о землю, наверняка он мечтал о смерти, но умереть ему не позволяли. Черный шаман занимался своим делом не просто профессионально, но с большой любовью. В кулаке у него появился другой нож, с коротким изогнутым лезвием, он стал потихоньку снимать кожу со спины несчастного, орудуя своим мясницким инструментом.
Коваль хотел бы этого не видеть, но кошмарное зрелище по-своему завораживало. Человек постепенно превращался в кусок мяса, в живое пособие по анатомии. Луку приволокли, уложили рядом и несколько раз ударили по голове. Не оглушив, его не могли связать. Артур не мог не порадоваться за верного пулеметчика Бродяги, с него, к счастью, не собирались сдирать кожу заживо; колдунов интересовало его сердце.
На ковре творилось что-то невероятное. Женщины-шаманки бились в истерике, колотили кулаками в землю, трясли тряпками с нанизанными на них черепами мелких грызунов, их песня походила на печальный речитатив, ускоренный до темпа хип-хопа. Мужчины крутились, как бешеные волчки, полы халатов раздувались, руки летали, из распахнутых ртов летели отрывистые заклинания. Бубны выстукивали вязкий завораживающий мотив на три такта, им вторили колотушки, кто-то насвистывал, кто-то выл, довольно удачно подражая волку.
Из раскопа показалось нечто овальное, метра два в длину, на первый взгляд похожее на… исполинскую детскую колыбельку.
– Что, Белый царь, неохота помирать? – Из мрака перед носом Артура материализовалась страшная чумазая рожа. Один из молодых шаманов, с шапки свисают мелкие звенящие игрушки, широкие восточные скулы, безумные глаза, черные зрачки – как блестящие монеты.
– Неохота. Кто ты такой, мы знакомы? – Коваль ухватился за слабую надежду. Разговорить этого типа, усыпить бдительность, заставить развязать веревки!
– Мы не знакомы, – расхохотался шаман. – Но про тебя много говорят. Слухи о Белом царе русских докатились до Великой степи. Мы думали, что ты похож на повелителя небесного царства, а ты – просто испуганный хорек. Зачем ты забрался в чужой курятник, тебе мало курочек у себя дома?
Внизу истошно завопил Лука. Белое знамя перечеркнула очередная багровая линия. Двухметровую колыбель вынули, наконец, из подземного хранилища, завели под ее днище бревна, потянули на канатах в сторону.
– Не бурят это, не из наших, – шепнула Варвара, когда молодой шаман отвернулся. – Я чую, выговор у него, как у степняка!
Ковалю было все равно, какой у молодого убийцы выговор. Возле расстеленного ковра корчились уже два ободранных человеческих тела. Сова почти закончил свою увлекательную работу, он срезал с изнанки кожи сухожилия и нервы с такой же невозмутимостью, с какой работает мясник при разделке коровьей туши. Особо бережно и старательно, чтобы не порвать и не сделать лишних порезов, он стягивал кожу с черепа. При этом он не догадывался оборвать мучения либо нарочно стремился закончить процедуру до того, как остановится сердце страдальца.
– Почему ты зовешь меня царем? Я – не царь.
– Неужели? – Чернолицый выговаривал русские слова правильно, но с заметным акцентом. – Много мы слышали. Темники ханские не осмеливаются делать так, как делаешь ты. Мандарины китайские и ламы в Тибете не делают так, как ты. Только цари русские поступают так, как хочет их левая нога. Захотел – раскачал и стер столицу древнюю, сто тысяч человек без крова, без лепешки пресной оставил. Захотел – сослал народ целый, десять тысяч кибиток загнал в голодную степь… Так только царь может делать. Разве мало тебе было крови дома? Разве не напился ты чужой смерти там?
От такой эрудиции Коваль несколько опешил.
– Если ты говоришь о разрушении Москвы, то это решал не я, а Хранители равновесия. А в южные степи я высылал тех, кого к выселению приговорила Дума. Я смотрю, тебе много известно о нашей жизни? – перешел в наступление президент. – В таком случае ты должен знать, что нам не нужны ни Монголия, ни Китай, ни Корея. Нам нужны лишь наши прежние границы…
– И Большая смерть, так? – расхохотался шаман. – Тебе нужна смерть в стеклянных капсулах, чтобы держать в страхе весь мир. Ты получишь свою смерть, ты нажрешься ею до отвала! Когда проснется истинный повелитель мира, каждый преданный ему царь получит свой отрез белого знамени…
Женщины-шаманки бились, как в припадке, танцующие мужчины повторяли один и тот же стих. Громоздкое сооружение, вынутое из-под земли, по круглым бревнам выкатили на ковер, молодые служители скинули нательные рубахи, упали на колени и принялись обтирать боковины удивительной конструкции. Не прошло и минуты, как в сполохах костров засиял золотой саркофаг.
– Не хочешь отдавать сердце, Белый царь? – глумился пьяный кочевник. – Ты еще можешь вымолить прощение. Тогда тебя не убьют, да. Ты можешь стать верным нукером истребителя, если пожелаешь… Что это такое, Белый царь? Зачем тебе это?
Шаман держал в руке зеркальце Озерников.
«Если сейчас разобьет – джинна мне не видать. И Малахитовых ворот не видать, как своих ушей. Как же его успокоить?..»
Что-то произошло внизу. Девятихвостовое белое знамя Истребителя отяжелело от крови. Неровные полосы и кляксы покрывали его, а внизу, под знаменем, катались несколько шаманов, исступленно ударяя себя кнутами.
На саркофаге покоилась овальная крышка. С расстояния почти в пятьдесят метров Артуру было непросто разглядеть, из цельного золота отлито последнее пристанище полководца или блестит лишь тонкий сусальный слой? Одно он мог сказать точно – крышку никто бы не смог приподнять снаружи. По всей ее поверхности бежали сложные значки, закорючки, пиктограммы, но не было ни ручек, ни колец для просовывания брусьев, ни пазов для того, чтобы вставить лезвие топора.
Крышка дрожала. Сам саркофаг стоял твердо. Судя по продавленным, искрошенным в щепки круглым бревнам-волокушам, найденный кусок золота весил несколько тонн.
Но крышка вздрагивала.
– Зачем тебе зеркало, в котором нет отражений? – настаивал шаман.
Только теперь Коваль заметил, как изменилось зеркальце, доставшееся врагам. На холм к этому моменту практически опустилась ночь. Солнце светило, но было похоже на луну, пробивающуюся сквозь грозовые тучи, в сумраке мерцали только огни костров. Степняк крутил в ладони зеркальце, словно раздумывая, швырнуть его о камень или оставить серебряную рамку себе.
Оно стало непрозрачным с обеих сторон. Будто выдернули вилку из розетки, с обеих сторон – серые, покрытые ссадинами и потеками овалы.
– Это игрушка, – придумал Коваль. – Просто игрушка моей дочери. Я носил ее с собой, чтобы помнить о ребенке. Позволь мне умереть с ней, потом ты ее заберешь.
Чернолицый улыбнулся, хотел ответить, но тут его отвлекли.
Восторженный вопль пронзил мглу.
Надсмотрщики с плетками, охранники, шаманы – все повалились на колени.
Саркофаг двигался. Крышка вздрагивала, словно внутри варился бульон, словно там гудел пар под давлением. В какую-то секунду, когда человек-сова снова взмахнул перед знаменем живым трепещущим сердцем, на поляне внезапно пропал звук. Артур испугался, что лишился слуха. Пляска и камлание продолжались, но от ямы доносился единственный шум, очень тихий и болезненно неприятный.
Будто кто-то царапал твердую преграду ногтями.
Звук стал громче. Крышка на колыбельке приподнялась дюйма на три, стала видна ее чудовищная толщина. Чтобы выдавить снизу такую массу, требовался грузовой домкрат. Или взвод солдат, успел подумать Артур.
Крышка со скрежетом чуть сдвинулась в сторону.
Артур ни секунды не сомневался, что спектакль подстроен и отрепетирован заранее. Саркофаг, скорее всего, пустой внизу и весит совсем немного. Его якобы вытащили с трудом из ямы и установили там, где заранее прорыт люк. Теперь для рядовых членов общины, для почетных гостей и устрашенных пленников крутят ужастик, часть вторую.
Мучитель занялся следующей жертвой. Варвара зашмыгала носом, кто-то громко поносил «проклятых монголов». Часть колдунов продолжала танец, освободившиеся упали, протянув руки к своей находке. Трое прибежали снизу, чтобы забрать очередного обреченного. Внутри Коваля все сжалось, он мысленно попрощался с Надей, но выбор убийц пал на бесчувственного Бубу.
Однако зарезать синекожего не успели, а пьяный парламентарий так и не решил судьбу зеркальца.
Поднялся ветер. Вначале Артур не обратил внимания.
Начало подпрыгивать все, что не было прикручено к земле. Варвара что-то беззвучно кричала, показывая Артуру на ухо. Президент обернулся, насколько позволяли веревки, и застыл, не в силах понять, что же там происходит. За спинами пленников, на пологом склоне холма, творилось нечто непонятное. Деревья словно взрывались, их что-то выталкивало вместе с корнями, выворачивало, ломало. К небу взлетали комья земли, с треском крошились пни, но не повсеместно, а словно…
Словно шагал сквозь тайгу прозрачный неуклюжий великан, ничего не замечая вокруг, круша многотонными пятками все, что под них попадало, и каждый шаг его равнялся, наверное, пяти шагам слона. Коваль, как завороженный, следил за приближающейся границей катаклизма; по-прежнему он не видел и никак не ощущал существо, которое, судя по разрушениям, должно было размерами превосходить летучего змея. Президент почему-то сразу вспомнил дрессированных ящеров мандарина Ляо.
Совсем рядом вспучился целый холм рыхлой, пропитанной влагой земли. Бритоголовые слепцы вдруг заволновались, словно очнулись от сна. Переговорщик отпрянул, ощерился, сжался в комок, как испуганная кошка.
Еще один удар.
В пяти метрах треснул камень, мелкие осколки полетели Артуру в спину. Шаман отступал, посылая проклятия. У костров пока ничего не замечали, там методично вспарывали грудные клетки «каторжанам», участвовавшим в разрытии могилы. На парусе девятибунчужного знамени появилось еще несколько алых штрихов. Крышка саркофага треснула по всей длине.
Еще удар снизу.
Шаман взвизгнул, шапка слетела с его головы. Он как-то странно изогнул рот и сам скривился набок и в такой нелепой позе застыл на несколько секунд. Артур уже видел, что произошло, но не верил своим глазам.
Черного колдуна насадили на острую пику. Пика торчала из земли, и не просто из земли, а из куска серого шершавого гранита. Лезвие прошло сквозь камень, как сквозь мягкое масло, воткнулось шаману между ног и вышло в районе темечка, столкнув шапку. Он умер, крепко сжимая в кулаке ручку зеркальца. Коваль молил бога, чтобы хрупкий связной прибор не выпал и не разбился о камень.
Это стало бы вершиной несправедливости.
Опять удар.
Не удар. Шаги. Шаги невероятно тяжелого существа, которое шло как бы наоборот, изнутри земли, и выдавливало верхний слой почвы, камни и деревья наружу. Коваль не мог до конца развернуться назад, мешали веревки, стянувшие горло, но ему показалось, что зверь исполин был о четырех ногах или лапах.
Значит, не тиранозавр. Вероятно, диплодок или что-то в этом роде.
Один из слепых стражников замычал, выронил саблю, схватился за живот, за ним выгнулся второй, остальные нерешительно попятились. Еще две спицы с сухим шелестом вытянулись из-под земли, парни повисли на них, как бабочки в гербарии, из-под белых рубах по лезвиям стекала черная кровь.
Еще один грохочущий шаг.
Земля подпрыгнула, вспучилась почти правильным кругом диаметром около метра в непосредственной близости от ног Артура. Словно легкое землетрясение сотрясло холм. Один из высоких костров развалился, пылающие головни полетели на ковер. Шаманы оставили Бубу, бросились тушить ценный реквизит.
Слепые гвардейцы кинулись наутек. Как только они смяли строй, моментально стало светлее, будто с глаз сняли вуаль. Сумрак рассеивался, утекал в расщелину разбитого склепа, где-то захлопали птичьи крылья, косые солнечные лучи ударили в золотой бок роскошной колыбели.
– Кузнец, глянь-ко! – У Варвары округлились глаза.
Там, где чудовищная лапа вмяла ткань мира, возникла крохотная сероватая лужица. Лужица увеличивалась на глазах и спустя пару секунд подобралась вплотную к пяткам президента. Больше всего это походило на разлитую ртуть, на родник ртути, внезапно забивший на склоне холма.
Шаманы остановили танцы. Последний раз звякнул бубен. К небу вернулся голубой цвет, зато белое знамя Истребителя повисло грязной уродливой тряпкой.
Лужица растянулась метров на восемь в диаметре и продолжала увеличиваться. Все сильнее она походила на зеркало Повара Хо. Проткнутый спицей шаман висел теперь обмякшим чучелом посреди свинцового пруда, но не отражался в блестящей поверхности. Человек-сова отбросил нож и резво побежал вниз по склону холма, перепрыгивая через камни, вынутые раньше из гробницы. На бегу он что-то кричал и отмахивался, словно за ним гнался рой пчел.
Женщина в перьях помчалась за ним, поскользнулась в крови, упала и снова побежала. Остальные участники празднества замерли, превратившись вдруг в собственные восковые копии. Человек-сова перескочил последний завал из обтесанных камней, ему оставалось до высокой степной травы не больше пяти шагов, когда сверкающая спица вырвалась из почвы. Следующая спица наискось проткнула женщину-шаманку. Они повисли рядом, слегка покачиваясь, вытаращив глаза. Все это произошло в полной тишине, если не считать стонов последней жертвы, с которой сняли кожу. Кто-то из лысых слепцов пытался сбежать вверх по склону, лавируя между елочками, но погиб точно так же, как его соратники.
Существа из Зазеркалья четко давали понять всем присутствующим, что курултай не закончен и никто не покинет границу праздника.
Поверхность зеркала стала гладкой, поднялась вертикальной стеной, напряглась колоссальным мыльным пузырем… и лопнула. По лесу разнесся звук, словно разом ударили в сотню камертонов. В уши грохнуло с такой силой, что Артур ненадолго оглох.
Из искрящейся пустоты величественно выплыл мамонт. На загривке у горы коричневого меха сидел карлик в синем кафтане и помахивал двухметровой спицей. На груди карлика лучился черный камень, оплетенный сложным узором серебра, так похожим на свастику.
– Всем здорово, – неожиданно низким голосом рыкнул карлик с высоты. – Меня зовут Гаврила Клопомор. Что, засранцы, погань косорылая, разухабились, страх забыли? Гей!
Коваль уже догадался, кто вынырнет из зеркала следующим. Показалась серая морда вовкулака, за ним – еще одна, и еще.
Люди-волки собирались плотно позавтракать.

28
ИМЕЮЩИЙ – ВМЕСТИТ

Семью Повара Хо убивали с удовольствием.
И убил их не человек. Монах, прилетевший на драконе, умел различать много видов убийства. Он застыл посреди пепелища и закрыл глаза, пытаясь поймать сердцем отголосок произошедших здесь событий.
Внезапно Весельчак коротко рявкнул, предупреждая хозяина об опасности.
Мужчина резко обернулся, уходя вправо и одновременно вскидывая карабин в правой руке, а левую, с ножом, отводя назад.
– Тепла тебе, брат Цырен, – произнес по-русски щуплый жилистый китаец, одетый в черное. Лицо у китайца слегка двоилось, мешая разглядеть его черты.
Один из Хранителей равновесия! Цырен облегченно выдохнул.
Китаец произнес одно из приветствий, которыми обменивались только Хранители. Цырен быстро покосился по сторонам. Кажется, за углом сгоревшего дома прятался еще один незнакомец. И как только они сумели так незаметно подобраться?
– И тебе тепла… Мы знакомы?
– Мы давно не виделись, брат Цырен. Ты охотнее дружишь с русскими, чем с нами.
Цырен повесил карабин на плечо.
– Вы – один из наставников храма Девяти сердец, я не ошибся?
– Ты не ошибся, молодой человек. Меня зовут наставник Вонг, а это – мой товарищ, почтенный Линь.
Кругленький, довольный чем-то Линь вынырнул из укрытия, вежливо поклонился.
– У меня такое впечатление, брат Цырен, что мы тут встретились не случайно? – приподнял бровь китаец. – Кстати, если тебе удобнее, мы можем говорить на твоем языке.
– Мне все равно, – поклонился Цырен. – Я служу в дацане Иркутска. Я отпросился у боболамы, потому что услышал железный смех. Я пролетел полторы тысячи километров, потому что кто-то пытается будить железные бурханы.
– Нашел ли ты того, кто это делает? – прикрыл глаза китаец.
– Пока нет, – вздохнул монах. – Блуждающий прииск тяжело нагнать, но легко стать его пленником. Почтенный Вонг, я могу теперь спросить, что здесь произошло?
– Здесь погиб наш послушник, и потому мы здесь, – Вонг честно глядел в глаза буряту. – Мы прибыли слишком поздно. Тот, кто убил послушника Хо, расправился со всей его семьей. Мы привязали красных драконов подальше в лесу, чтобы не портить им обоняние запахом горелого мяса…
– Вы… вы были внизу?
– Ты хочешь спросить, цело ли зеркало Повара Хо?
– Да… я когда-то… – Цырен сглотнул. – Когда-то я видел зеркало.
– Зачем тебе зеркало сейчас? Разве ты умеешь им пользоваться?
– Нет. Я не умею. А почтенный Вонг умеет?
– Я тоже не умею. Редкий смертный может похвастаться столь диковинной властью над стыком миров.
– Вы сказали – «стык миров»? Не могло ли случиться так, что зеркало породило беса?
– И этот бес уничтожил семью послушника Хо? – закончил фразу Вонг. – Пойдем вниз, – лицо китайца перестало, наконец, двоиться. Это означало, что он перестал видеть в буряте врага. – Пойдем вниз, вероятно, нам не помешает лишняя пара глаз. Нам нужно тебе кое-что показать…
Едва ступив на верхнюю ступень подвальной лестницы, брат Цырен уловил едва слышное дребезжание. То, что он услышал, лежало за пределами человеческого восприятия. Как будто где-то невыразимо далеко подбросили над железной поверхностью несколько мелких монеток. Монетки подпрыгивали и дребезжали, но не успокаивались. С каждым шагом вниз этот противный, вызывающий зубную боль звук усиливался.
– Мы не можем найти ответ тому, что видим, – вздохнул наставник Вонг. – Это тайны, пока неподвластные мудрости храма. Вероятно, открыть дверь теперь не сможет никто. Смотри…
Наставник Вонг поднял факел.
Брат Цырен от неожиданности качнулся назад и наверняка бы упал, если бы не кругленький наставник Линь, вовремя подставивший локоть.
– Мы тоже испытали робость, – ободряюще улыбнулся почтенный Вонг. Его улыбки хватило ровно на секунду, и в голосе настоятеля снова зазвучала тревога. – Это и есть зеркало, брат Цырен?
– Да… это оно. Но раньше… раньше оно походило на…
– На лужицу на дне колодца, верно?
– Да, оно походило на лужицу…
Цырену с немалым трудом удалось восстановить равновесие. На лестнице это не замечалось так остро, но внизу, на ледяном полу подвала, его раскачивало, словно на палубе жалкой лодчонки, попавшей в шторм.
Зеркало стояло дыбом, круглое серебристое пятно колыхалось над полом, плыло, точно громадная распластанная в воздухе ртутная капля. Стены и потолок качались, тяготение то отступало, то накатывало, прижимая людей к полу. Прямо под зеркалом на бетоне красовалась засохшая лужа крови, в ней валялись два острых ножа, которыми обыкновенно чистят рыбу.
Цырен мысленно прочел короткую молитву и, чтобы не опозориться, стал дышать ртом.
– Не стоит притворяться, будто тебе нечего сказать, сын Красной луны, – усмехнулся Вонг. – Ты не стал Качальщиком только потому, что твой отец надеялся посвятить тебя служению Будде. Ты не стал и шаманом, хотя из тебя получился бы прекрасный заступник перед духами. Ты прилетел сюда на змее не только потому, что слышал железный смех, верно?
– Да, – понурился бурят. – Я предупреждал русского президента, я показывал ему онгон, сделанный из шкуры хищного зайца. Он был здесь, я слышу его запах.
– Ты уверен? – Вонг придвинулся очень близко.
– Да, здесь был Кузнец, русский президент, – Цырен в изумлении потер щеки, дал себе несколько пощечин. – Здесь кого-то растерзали, но не его. Я не понимаю, как мог здесь оказаться русский президент. Он уплыл на юг во главе эскадры. Насколько я слышал от брата Кристиана, вы подарили президенту красных червей. Он уплыл на войну с халифом… Неужели он?..
Цырен не договорил, вглядываясь в слабую рябь на поверхности зеркала. Китайцы шепотом посовещались.
– Ты хочешь сказать, что послушник Кузнец научился проходить через двери? – нахмурился настоятель. – Мы слышали о таких чудесах, но никогда не слышали, чтобы смертный мог выжить в смещенном мире. Однако нам некогда рассуждать. Здесь убили послушника храма, нашего младшего брата Хо, но второй наш послушник выжил. Вероятно, ему угрожает опасность, но Кузнец жив.
– Да, он жив, – прикрыв глаза, согласился Цырен. – Это достойный человек. Он не брат мне, и вряд ли можно считать его другом, но он много сделал для моего дацана.
– Гораздо хуже другое, – наставник Вонг осветил факелом развороченную нишу в углу подвала. – Вот зачем мы позвали тебя вниз, брат Цырен. Скажи нам, что лежало тут, в сундуке. У нас есть некоторые подозрения, но я не хотел бы их озвучивать всуе.
Цырен наклонился, покатал на ладони обломки бурханов, полусгоревшие нити шаманских оберегов. Монаха начало трясти, едва он дотронулся до сундука. К ладони прилипло несколько жестких волос.
– Здесь хранился очень сильный бурхан… дух Сивого быка, дух погибшего улуса.
– Могли убить послушника Хо ради обладания этой вещью?
Цырен вытер со лба пот. Ноги не держали его, подземелье раскачивалось, как огромная душная люлька. Казалось, что в свете факелов зеркало ухмыляется и строит рожи.
– Онгон Сивого быка… в нем много зла и много добра, смотря кто обладает им. Я не слишком хорошо разбираюсь в этом, отец не научил меня…
Цырен отшатнулся. Пламя факела опалило ему брови. Наставник Линь сидел на корточках, спиной к нему, внешне похожий на спящего божка, но Цырен знал, что толстый маленький китаец постоянно держит круговую оборону. Наставник Вонг заглянул в глаза монаху с недоброй усмешкой; на долю секунды его морщинистое смуглое лицо снова задвоилось, потеряло четкие контуры.
– Не лги же мне, младший брат! Ты не слишком хорошо разбираешься в священных знаках вашего народа? Кто распотрошил стаю хищных зайцев там, на дороге? Только не убеждай меня, что ты там не был, брат Цырен. Зачем убийца украл онгон? И кто мог знать, что здесь, в стене, за тремя слоями кирпича, спрятаны эти… игрушки?
– Хорошо, – как в омут кинулся буддийский монах. – Я скажу тебе, раз ты наставник Кузнеца. В прошлом году мы вытащили злой онгон, сделанный из шкуры такого же хищного зайца. В нем был зашит дух орла, онгон подкинули черные шаманы в поезд к президенту Кузнецу. Я отвез заячью шкуру русским Качальщикам, в северные скиты. Боболамы из шести дацанов выбрали меня, чтобы сделать это. Мы хотели предупредить Кузнеца об опасности. Мы хотели предупредить его, что за Байкалом его непременно попытаются убить. Но Кузнец только посмеялся. Он тогда сам не знал, что попадет сюда. Он собирал эскадру военных кораблей… До нас медленно доходят новости, настоятель Вонг. Мне известно только, что президент Кузнец два месяца ведет войну далеко на юге, и что он пока жив. Мне известно, что он для победы над халифатом выкормил кровью ваших красных червей. Еще мне известно, что Кузнец не внял нашим страхам. В столице русских, в Петербурге, собирают длинные поезда и тысячную армию переселенцев. Кузнец хочет идти на восток…
– Это не новость, – уперся настоятель. – Ты хочешь мне сказать что-то еще, и этой самой малости не хватает для того, чтобы у меня открылись глаза.
– Я слышал, что русские Качальщики собирались и обсуждали войну, которую ведет президент Кузнец на юге. Потом обсуждали поход, который он затевает на восток. Русские колдуны разделились, они спорили между собой. Уже было так много раз, им приходилось спасать власть Кузнеца. Вы ведь слышали, наставник Вонг, что русский президент проспал в темнице почти сто тридцать лет. Он придумывает слишком сложную власть для людей… а сам постоянно покидает столицу. Как только его нет – Дума разбредается, выборные люди дерутся между собой до крови. Кузнец возвращается – в государстве порядок. В прошлом году усмиряли четыре бунта, вешали Озерников, потом отстреливали банды на Волге. Русские Качальщики собирались на свой курултай… Они не хотят больше республику, не хотят выбирать. Качальщики говорили с богатыми купцами, говорили с митрополитами, и впервые за много лет между детьми Красной луны и горожанами не возникло вражды. Все хотят одного и того же, надо только подтолкнуть народ…
– И чего же хотят все русские? – прищурился настоятель.
– Хотят Белого царя.
– Царя?.. – Настоятель Вонг воткнул факел в гнездо и забегал кругами. Новая мысль его настолько поразила, что несколько минут он только бормотал сам с собой, а затем вступил в оживленную дискуссию с наставником Линем. – Может быть, тебя обманули, брат Цырен? Я неплохо знаю послушника Кузнеца, он никогда не стремился к единоличной власти.
– Я никому не говорил о том, что сказал вам, – Цырен вытер пот со лба, хотя в подвале по-прежнему стоял лютый мороз. – К чему стремится Кузнец, мне неизвестно. Но колдуны готовят все к тому, чтобы после возвращения из южного похода народ встретил его как Белого царя. Они считают, что всем так будет лучше. Главное – что будет лучше им, их детей никто не будет преследовать, если вдруг сменятся выборные чиновники. У Кузнеца погиб старший сын, и младшего он не воспитал, как настоящего солдата. Тот вряд ли сможет получить корону отца без проблем. Но Хранителям стало известно, что супруга президента беременна и ждет мальчика. Это все, больше я сам не знаю. Откуда тут взялся Кузнец, я понятия не имею…
Настоятель Вонг снова негромко пообщался со своим напарником. Зеркало все так же лениво покачивалось в пустоте. Где-то снаружи топтались и поскуливали драконы. Смрад от горелой человеческой плоти выворачивал Цырену желудок.
– Зачем украли бурхан?
– Бурхан Сивого быка, – вздохнул Цырен. – Достаточно его подкинуть в дом… Он может натворить много бед, но… Я не уверен, но он может втайне оплодотворить женщину. Это старые легенды… – Он бросил боязливый взгляд на зеркало. – Ходили слухи, что бык может оплодотворить женщину своим семенем, и она родит змея, даже если до того была беременна.
– Если жена русского царя родит змея, ему не видать ни короны, ни трона, – отстраненно заметил настоятель Вонг. – Брат Цырен, как ты думаешь, тот, кто похитил бурхан, передвигается по тайге пешком?
Они вместе посмотрели на зеркало.
– Боюсь, что он… или оно уже в Петербурге.
Наставник Вонг смотрел в зрачки монаху, не моргая.
– Ты потомственный шаман, брат Цырен. Если ты не сумеешь остановить зло, то кто его остановит?
– Я… я постараюсь.
– Быка можно остановить?
– Дух нельзя остановить. Но дух прячется в слабом теле.
– Там, в нише, есть еще что-то, – настоятель указал пальцем.
– Ты прав, почтенный. Там… там еще два бурхана.
– Их можно забрать?
– Да, почтенный. Их ничто не защищает. Если честно, я бы их…
– Сжег?
– Да, настоятель, – рубанул Цырен. – Но сжечь их мало. Каждый из них хранит в себе огромную силу. Нужны несколько сильных шаманов, чтобы уничтожить их и примириться с эзэнами…
– Это нам непонятно, – мягко перебил китаец. – Ты сказал, что человек не может остановить дух Сивого быка. Но дух быка сумел принять в себя человек. Имеющий – да вместит. Ты видел, что он натворил. Если он распустит руки в людном городе…
Цырен был вынужден присесть.
Разгадка показалась ему слишком страшной. Он протянул руку в нишу, каждый миг опасаясь укуса ядовитой змеи или скрытой гильотины, которая оставит его инвалидом. Но ничего не случилось.
Пушистый леопард мало походил на леопарда настоящего, он весь умещался на ладони. От его нежного прикосновения к коже у Цырена по всему телу дыбом вставали волосы.
– Если я пущу в себя бурхан леопарда…
– Он сильнее Сивого быка?
– Он тоже убийца, он хитер и жесток…
– Скажи честно, брат Цырен, насколько силен?..
– Неимоверно силен, настоятель. Если я верно понял твой вопрос. Его не одолеть даже всем послушникам и настоятелям вашего храма Девяти сердец. Потому что в него вдувают силу те, кто заперт в смещенных мирах.
– Брат Цырен, выслушай меня внимательно, – настоятель Вонг присел на корточки. – Если ты научишь меня, как это делать, я сам это сделаю. Ты видел, что натворило чудовище. А это было чудовище, брат Цырен. Мы сильные люди, но мы – просто люди, мы не сумеем противостоять ему.
– Нет, я сам, – монах принял решение. – Я сумею. Меня учил отец.
Вонг переглянулся с напарником.
– Тогда мы разделимся. Мы отправимся по следу большой машины, в ней приехал Кузнец. Догоним его и вывезем отсюда, у нас есть лишний змей, – распорядился Вонг. – А ты полетишь в Петербург. Если ты не лжешь сам себе и сумеешь победить быка… Спасай жену Кузнеца, брат Цырен. Ты видел, что сделали с семьей Повара?
И первый ринулся к выходу.
– А как же… зеркало? – вдогонку спросил Цырен.
– Никто не может им воспользоваться, – отмахнулся китаец. – И никто не посмеет сюда войти. Слишком много крови.
– Почтенный настоятель, – позвал Цырен, уже усаживаясь в седло. – Вы обещаете мне, что никому не расскажете то, что я говорил вам?
– Обещаю, – помахал издалека Вонг. – Можешь не сомневаться, нам тоже нужен в России не президент, а Белый царь. Торопись, нам некогда звать на помощь.
– Я справлюсь, почтенный.
– Я верю в тебя, – улыбнулся настоятель. – Имеющий – да вместит.

Часть третья
БЕЛЫЙ ЦАРЬ

29
ХАПУН

Если мамонты такого размера и водились когда-то на Земле, то ученым будущего еще предстояло их открыть. Или выдумать. Артур сомневался, что в ближайшую сотню лет археология сделает качественный рывок, но еще больше он сомневался, что тварь высотой с трехэтажный дом кормилась когда-то на просторах российской тундры.
Скорее всего, это был вообще не мамонт, и обитал он исключительно там, откуда вылез минуту назад. На его загнутых бивнях легко бы разместился небольшой кордебалет с оркестром, ноги и бока покрывала густая шерсть, а седоку, в случае падения с такой высоты, пришлось бы, как минимум, шинировать руку. Мамонту явно не нравилось в мире людей, он пыхтел, недовольно раскачивал головой и громко трубил. Когда он затрубил в очередной раз, Артуру показалось, что к ушам приставили по саксофону. Каждый шаг мохнатого гиганта вызывал небольшое землетрясение.
Пользуясь минутой свободного времени, мамонт вырвал с корнем средних размеров березу, запихал ее в рот и принялся жевать. Пахло от него не слишком аппетитно, но Коваля больше смущал не запах, а задняя нога, переступающая с места на место в опасной близости.
Погонщик кольнул зверя или еще как-то отдал команду. Мохнатая гора протрубила зарю и ринулась вниз по склону.
Шаманы и не пытались сопротивляться; Те, кто успел заметить опасность, бросились врассыпную, человек шесть превратились в мокрые лепешки, они даже не вскрикнули. Пирамидальный костер рухнул, поджег ковер, подкосились жерди с белым знаменем. Мамонт зацепил знамя бивнем и поволок по кустам. Шаманы издали дружный горестный вой. Крышка саркофага со звоном упала на место.
Погонщику, очевидно, стоило немалых трудов остановить свой живой танк и развернуть назад. Мамонт добежал до места раскопок, одной ногой ухитрился сломать лестницу, ведущую вниз, другой – обрушил в склеп гору песка, затем едва не провалился в трещину, выбрался с другой стороны и, проделав просеку в лесной полосе, побрел обратно через разоренную праздничную поляну.
По сравнению с мамонтом, серебристые и серые вовкулаки казались крошечными.
– Ишь, жратвы-то сколько, – ухмыльнулся Окатыш, вожак вовкулаков, облизываясь на вопящих степняков. – Разжирели на русской-то кровушке, поганые?
В подвале Повара Хо президент уже встречался с этими веселыми ребятами, они посмеялись над ним и наградили насморком, но те события он все же мог, с известной долей вероятности, списать на подмешанные в пищу наркотики. На сей раз обошлось без опия и без китайских благовоний. Стая явилась, чтобы спасти именно его.
Коваль несколько раз сморгнул, чтобы удостовериться, не видит ли он говорящих волков во сне. Пока он моргал, стая принялась за работу. Смотреть на это оказалось не особо приятно. Радовало, что оборотни действовали стремительно и неутомимо. Они никому не позволили уйти, но, к счастью, побрезговали питаться тем, что осталось от участников курултая.
Некоторые шаманы опомнились быстро, попытались оказать сопротивление, но крайне неудачно. Очевидно, они растеряли всю свою энергию во время камлания. Их рвали на части, одним ударом лапы вскрывали глотки и грудные клетки, отрывали головы. Толково защищалась только одна шаманка, из тех, кто не плясал, а занимался саркофагом. Она вскинула обе руки над собой, заверещала часто и громко, крутанулась вокруг оси…
На мгновение Ковалю почудилось, что крутится не человек, а огромный взлохмаченный ворон со стальным клювом. Бабка распорола клювом двух нападавших, но третий бросился на страшную ворону сзади, подмял ее и разорвал в клочья. Прислужники разбегались с воплями, но волки не кинулись их догонять. Их догнал кто-то другой. То тут, то там раздавались короткие всхлипы, и беглецы повисали на лезвиях, выскочивших прямо из-под земли. Один из незрячих, крепкий, как бочка, с толстыми руками, несся прямо на Варвару, размахивая своей странной саблей с письменами. Артур заметил, что волки побаиваются стали, и что для слепого бритый стражник слишком уверенно двигается. Он перепрыгивал мелкие препятствия, уклонялся от валунов, дважды уклонился от клацнувшей челюсти, но…
В метре от связанной атаманши тонкая спица беззвучно выскочила из сырого мха, воткнулась ему в пятку, а вышла из шеи. Стражник так и повис, покачиваясь, застыв в вечном шаге вперед.
Клопомор вернул мамонта на исходную позицию, к зеркальному пруду. Уцелевшие пленники застыли, совершенно обалдев от такого поворота событий. Волки их не трогали, но и не развязывали. Закончив с шаманами, стая собралась вокруг притихшей колыбели великого завоевателя. Они вылизывали друг другу шерсть, негромко переругивались, даже смеялись. К саркофагу никто не прикасался.
– Матушки-святы! – очумело повторяла Варвара, наблюдая, как говорящие волки перекликаются подле землянок, выуживая оттуда последних притаившихся колдунов.
Два вовкулака были убиты, их тела так и не превратились в человеческие, как ожидал Артур. Глядя на рослых хищников, каждый из которых в два раза превосходил размерами обычного волка, Артур вспоминал последний бой Хранителя силы Бердера, когда тому пришлось схлестнуться с Озерным колдуном, перекинутым в обличье волка.
Здесь встретилось совсем иное. Точнее сказать – вовкулаки Гаврилы Клопомора вовсе не были оборотнями, если подобных существ вообще кто-то сумел бы классифицировать. Двое погибли, их сердца угасли, их глаза закрылись. Их позже подобрали товарищи, осторожно, бережно подняли за холки и унесли за собой. Эти волки серебристой масти вспыхивали искрами, стоило поднести ладонь к шерсти, и не просто вспыхивали, а достаточно сильно били током. Особенной силы достигал разряд в момент, когда разумные хищники прорывались через зеркало; Коваль так и не нашел этому разумного объяснения. Вероятно, они не слишком комфортно чувствовали себя в мире людей, но, в отличие от тех же самых китоврасов, могли вести бой и какое-то время дышать непривычной атмосферой. Все это Артур узнал гораздо позже, а пока он очумело следил, как косоглазый карлик спускается по веревке с мохнатой макушки мамонта, держа в зубах нож.
Клопомор разрезал веревки, но подняться на ноги пленник смог далеко не сразу. Впрочем, президента никто не торопил. Гаврила, насвистывая, прошелся прямо по блестящей поверхности зеркала, добрался до мертвого молодого шамана, который так и висел, наколотый на иглу, пошуровал у него за пазухой. Вернулся Клопомор с зеркальцем, протянул его Ковалю:
– Мне спасибы твои ни к чему, кровника свово поминай!
Коваль протер рукавом заляпанную жиром и кровью поверхность. Несмотря на грязь, зеркало снова отражало с обеих сторон.
– Ты – гаденыш! – объявил Артур джинну, хотя тот не показывался. – Ты мог предупредить, что за подмогой побежал? Я  без тебя чуть в штаны не наложил!
– Если достославный господин позволит объяснить, мне пришлось обратиться за помощью к мудрости летучего народа, – зажурчал джинн. – В короткий срок было проанализировано два миллиона вариантов развития событий и принято решение осуществить контакт с представителем параллельной разумной ветви…
– Ишь, загундел, – усмехнулся карлик. – Ты, Белый царь, его не слухай! От маманьки китоврасовой тебе поклон, благодарствует, значить, за дитятю целого-невредимого! – Гаврила слегка поклонился, свастика на его груди вспыхнула, точно сфокусировался луч прожектора. – Пошто застыл, ако идол? Али назад тебя к древу привязать?
– Не надо меня привязывать, – опомнился Коваль. – Спасибо вам большое.
– На бога надежи мало, – хихикнул карлик. – Бона, оно крепчее на чудов надежу возыметь, оно вернее будет, хо-хо!
Он махнул рукой, указывая большим пальцем куда-то за себя. Из зеркала чинным строем, по двое, выбирались рослые, плечистые, как на подбор, молодцы. Все блондины, стриженные под горшок, все в домотканых рубахах, подпоясанных веревом, в таких же портах и лаптях, прихваченных вокруг щиколоток лыковыми веревками. Каждый нес на плече тонкую пику, зазубренную на конце, такую же, как у Клопомора. Помимо этого жутковатого партизанского орудия, на поясе каждого блондина висела короткая шипованная дубина. На спине глухо постукивал при ходьбе прямоугольный щит из толстой дубовой доски, обитой бронзой.
Взвод молчаливых блондинов возглавлял дядька, широкий, низкий, похожий на колоду для рубки мяса. Дядька отдал команду, и бойцы его молниеносно рассеялись по холму. Очевидно, с волками у них имелась договоренность, что каждое воинство само добивает своих противников. Парни в лаптях снимали раненых шаманов с лезвий, отбирали у них все ценное – сапоги, меха и украшения, деловито складывали в узелки.
Но не все мародерствовали. Некоторые, очевидно, получили иные указания. Они зажгли фонари и спустились в подземную усыпальницу.
– Слышь, Кузнец, мне бы таких ребят, – Варвара с трудом шевелила разбитыми губами. – Вот так, где угодно, как черви пролезут и снизу всех повырежут…
В который раз Артур поразился ее жизнестойкости. Вместо того чтобы радоваться внезапному избавлению от смерти, атаманша уже вынашивала военные планы.
Командир взвода стриженых блондинов повернулся к Клопомору, и Коваль встретил его ослепительно-белые пугающе-прозрачные глаза.
– Это ж чуды, так их растак, – ахнула Варвара. – В жисть от них подсобы не дождешься, а тут – нате вам, приперлись!
Она кое-как перевернулась на живот, охая, поднялась на четвереньки. Массируя запястья, подползла к мирно спящему старцу. Клопомор шептался с белоглазым дядькой. Тот шевелил висячими пшеничными усами, отмахивался, в чем-то не соглашался. Его бравые вояки разметали шаманские костры и теперь прочесывали кусты по склонам.
У Коваля в голове пошел сложный мыслительный процесс.
– Откуда здесь чудь? По преданиям, они вымерли на севере России… ну, в крайнем случае, добрались до Уральских гор.
– Тю, родимай, – вместо Вари отозвался Клопомор. – Так и есть, до Уральских самых гор, и там, в норах схоронилися. Только это для вас, для слепеньких, те норы глухие, а для чудов – самые что ни на есть ласковые и теплые горницы. Расплодилися теперь, вишь… – Гаврила хрипло рассмеялся. – Таперича осмелели, плату за подвиги ратные требуют, хо-хо!
Командир чудов не поддержал веселья. Вовкулаки возвращались, неся на себе убитых товарищей. Артур обратил внимание, что передние лапы у них были длиннее задних и гораздо подвижнее, чем у обычных волков. Вернулись перемазанные глиной и пеплом юноши, что лазили в склеп, вполголоса доложились начальству.
– Бродяге худо! – пожаловалась Варвара.
Артур вспомнил, кого следует прежде всего спасать в поднявшейся буче. Прочих пленников тоже развязали; они не стали дожидаться конца разборки, ринулись наутек.
– Вы можете ему помочь? – обратился Артур к Клопомору. – У меня нет с собой ничего подходящего. Кажется, наш приятель сильно отравлен.
– Как есть отравлен, – карлик присел, двумя пальцами приподнял мортусу веки, вгляделся. – Подпоили поганые зельем, но не боись, не помрет. Эгей!
Он свистнул как-то особенно, чем вызвал очередную тряску почвы. Гора меха начала укладываться. Мамонт сложил задние ноги, затем уперся бивнями в землю и поджал передние. Вовкулаки вежливо посторонились; Коваль насчитал в стае шестнадцать взрослых особей и четверых недорослей.
– Ну что, напрудил небось со страху? – улыбнулась Варвара, присев рядом.
Коваль улыбнулся в ответ, притянул ее к себе, несколько секунд они молчали, слушая парное биение сердец.
– Да, еще немного, и опозорился бы на всю тайгу, – Артур поцеловал ее трижды, вздрагивая при мысли, что еще пять минут, и незнакомые спасители могли не успеть.
– Это хапун, Кузнец, как есть хапун, – Варвара скосила глаза на карлика. – Вроде как человек, а вроде как и деревяшка, не из наших будет… мне про его еще бабка сказывала.
– Хапун? Вроде черта? – улыбнулся Артур. После всего пережитого ему уже ничто не казалось страшным.
– Не… не черт. Тише говори, у него слух змеиный. Хапуны они такие, внутрях стен ходить могут, им дорога не нужна. Где из бревен дом есть, там он внутри стен и пройдет…
Когда сибирский слон улегся окончательно, на спине его, в зарослях шерсти, стали видны лесенка и прикрученная толстыми кожаными ремнями крытая повозка, вроде гондолы дирижабля.
– Полезай давай, Белый царь, – скомандовал Гаврила, тревожно вглядываясь в горизонт. Что-то ему там не нравилось, в разливах далеких степных трав. – И мортуса свово складывай, отвезем его к Виевне, вмиг на ноги поставит.
– Я без них никуда не поеду, – уперся Коваль. – Бродягу берем, девушку эту вот и еще одного… если он жив еще.
– Да ты совсем умом тронулся, – всплеснул руками карлик. – Куды мне вся ента орава? Я те шо, нанимался? Я вон, мальцов нагнал, живот твой от погани оборонил, и хватит.
– Где оно? – спросил вдруг Хувайлид.
– Кто «оно»? – не понял Коваль.
Однако оказалось, что джинн обращался не к нему.
– Нету, что поделать, – развел руками карлик. – Успели, аспиды, спрятали!
– Это недопустимо! – впервые Артур услышал, как джинн повысил голос. – Мы заключили соглашение, летучий народ честно выполняет свою часть. Вы опоздали, хотя получили абсолютно точные указания.
– Но я, но мы ж это… – затрясся Клопомор. – Мы ж все облазили. Унесли, погань проклятая, унесли на крыльях, теперь где искать?
Вовкулаки потянулись к зеркалу. Чуды построились попарно, командир что-то выговаривал им. Мамонт флегматично жевал разобранную крышу землянки. Над редколесьем уже кружили хищные птицы, ожидая, когда люди покинут поляну и можно будет приступить к пиршеству.
– Варвара, погляди, как там Буба, – попросил Коваль. Атаманша кивнула, опасливо обошла мамонта, побежала вниз. Костер, разложенный шаманами, нещадно чадил. Угли от него полетели на ковер, от роскошного изделия народных промыслов осталось не больше половины. Буба лежал без памяти, там, где его бросили, лицом вниз, почти у самой разрытой могилы.
Атаманша хотела забросить его на плечо, потом с сомнением оглядела тряпичные ноги дикаря, скинула ватник и потащила его в гору волоком. Бродяга похрапывал и стонал одновременно. Иногда его сгибало пополам, словно начинались желудочные спазмы.
– Хувайлид, не пытайся меня обдурить! – Коваль постучал ногтем по прояснившейся амальгаме. – Ты вовсе не для того за подмогой бегал, чтобы меня спасти! Что эти чудики там по кустам шарились, а?
– Я полагал, что прекрасный господин в своей вечной мудрости заранее…
– Заранее?! Ты – самый идиотский компьютер, который я встречал в своей жизни! Я должен был спокойно ждать, пока мне вырежут сердце? Что вы искали? Карту? Золото? Очередной амулет?!
– Мы искали прах, – смиренно ответил джинн.
– Чей прах?
– Погоди, остынь, роднуля, – успокаивающе выставил ладони Клопомор. – Дай я тебе по пути растолкую, а то, неровён час, вернутся с подмогой… Уходить бы надо.
– Успеем. Я в чужие игры не играю. Объясните мне.
Карлик вздохнул, тоскливо покосился на храпящего мортуса.
– Старичка бы твоего лучше поспрошать. Я-то что, меня китоврасы попросили, я и пошел…
– Высокий господин напрасно гневается, – смиренно поклонился в зеркале джинн и заговорил четко, резко, без своих обычных витиеватых конструкций. – Мы рассчитали, что тебе необходимо было появиться здесь. Ты и Бродяга, вы должны были их привлечь, и вы их привлекли. Они надеялись поднять из могилы прах завоевателя. Для этого им нужна энергия. Не электричество. Энергетика биологического характера, иначе говоря, харизма. Для активации генетического материала нужны такие люди, как ты. Мы не знали, где могила завоевателя. В те времена летучий народ не следил за похоронами, у людей не было средств массовой информации. Завоевателя похоронили быстро и тайно. Мы рассчитали, что его поклонники непременно захотят получить вашу энергию. Они привели нас к могиле. Ты спас детеныша из почтенной семьи, эти существа охраняют вход в один из смещенных миров…
– В царство Навье, – вежливо вставил хапун.
– Вероятно, так, – продолжал джинн. – К счастью, у них нашлось время и возможности, чтобы отследить ваши перемещения. Горько, что мы упустили прах Феникса. Мы не учли, что урна была спрятана в знамени. Нас неверно информировали. Если бы мы получили урну с прахом, твоя миссия была бы завершена. Прах нужен Бродяге.
Артур стоял, проглотив язык.
– Ну ты и жулик, – только и смог выговорить он. – Ходжа Насреддин выискался, мать твою!
– Надо ехать, – напомнил хапун. – Могут прислать бесов. Здесь не смогу драться. Надо уходить туда, – он указал на серую рябь большого зеркала.
– Я под землю раньше срока не полезу! – уперлась Варвара.
– Как ты намерен нас туда провести? – заволновался Артур. – Повар Хо говорил мне, что в смещенный мир раз в сто лет попадают избранные.
– Верно. Куда он ходил, и я завсегда не суюсь, – кивнул Гаврила. – Это Пограничье, земли мерзкие, край воды с краем неба там играет. Китоврас-то младший, глупый, оттудова и забежал. Повадились они шалить, вот порой через прииски сюда выбегают, а назад дорогу запомнить не могут. Мы-то иную тропку выберем, напрямки к Виевне, в деревеньку чудью, там всем легко дышится. Ты, девка, не трусь…
Бубу и Бродягу уложили на шкурах в гондоле. Внутри оказалось просторно, как в небольшом трамвайчике. В углу обнаружились кирпичная печка с запасом дров, вода в самоваре, запас круп, а на протянутых под потолком веревках – вяленый лещ и жерех. Клопомор запер дверцу, подергал для надежности и тронул мамонта пикой.
Мир качнулся и поплыл вниз, как на колесе обозрения. Открылись синие дали, крутые отроги гор, заросшие синим лесом, скопления грозовых облаков, стаи воронов, кружащие над недавним побоищем. Варвара ойкнула. Бродягу внезапно начало тошнить, Артур еле успел подставить первый попавшийся котелок.
Мамонт шагнул в зеркальное озеро.
– А потом что? – не мог успокоиться Коваль. – Хувайлид, я тебя спрашиваю – что потом? Если Бродяга нам без этого горшка с прахом – не помощник, то какого черта мы с ним возимся? Или тебе наплевать?
– Мне не наплевать. Мы должны вернуть прах Феникса.
– Кто такой этот Феликс?
– Феникс. Священная птица. Я уверен, что прозорливейший из смертных меня разыгрывает, ведь ему прекрасно известно…
– Хорошо, допустим. И как же мы это сделаем, если вместо Иркутска едем в больницу?
– Я немного… эээ… разыграл вас. Чтобы проникнуть в Малахитовые врата, нам нет необходимости идти в Иркутск. Вы выступали в тайге приманкой, чтобы найти могилу Истребителя. Вы ее нашли. Плохо, что мы опоздали. Здесь побывал кто-то, кроме шаманов.
– Что-о?! Ты хочешь сказать, что врата?..
– Да. Малахитовые врата есть гораздо ближе, – Хувайлид снял тюбетейку и изобразил крайнюю степень раскаяния. – Но ты должен понять – на данном этапе Летучий народ поддерживает развитие событий, которое отвечает твоим интересам. Мы ожидаем, что ход развития цивилизации на этой планете примет иные формы.
– Да шут с тобой, – отмахнулся президент. – Я уже устал на тебя злиться. Только запутался. Что же теперь делать?
– Ты найдешь прах Феникса, я за тебя это сделать не могу.
– Что ты играешь со мной в Дум-два, блин?! С нас едва кожу не сняли, а ты мне артефакты дурацкие подсовываешь. Не можешь помочь нам победить Карамаза – так и скажи. Верни меня назад, в Грецию, мы с ребятами как-нибудь с халифатом без тебя разберемся!
– Это возможно, – на удивление легко согласился джинн. – Однако повлечет за собой нарушение программы выполнения истинного подсознательного желания, которую мы уже осуществляем. Нарушение программы неизбежно приведет к флуктуациям третьего порядка. Во избежание таких флуктуаций аппаратная часть Малахитовых врат функционирует именно таким образом, какой среди людей считается жестоким и необъяснимым. Я попытался выразить мысль в привычных тебе терминах.
Гондола накренилась. Передние ноги мамонта по колени провалились в блестящий пруд. Варвара, нахмурившись, кидала тревожные взгляды то на Коваля, то на сердитого старичка в зеркальце. Клопомор напевал что-то веселое, почесывая мамонта пикой за ухом. Старшина чудов снимал с поляны оцепление.
– Вот оно что, – печально протянул Артур. – Как и все, кто полезли в замочную скважину, я уже не могу отказаться от своей просьбы?
– Именно так. Это не та игра, в которой есть право переиграть ход.
– А если бы я погиб?
– Данный исход включен в число флуктуаций первого порядка. Иными словами, мы все равно осуществим твою мечту.
– Пусть так, – Артуру начало все это казаться смешным. – Коли уж коммунизм неизбежен и мы с тобой теперь, как близнецы-братья, растолкуй, какого черта мне искать урну с коронками какого-то там Феликса?
– Феникса. Я могу лишь порадовать тебя. На данном этапе вероятность благополучного исхода нашей совместной кампании выросла на одиннадцать процентов. Идею использовать прах Феникса нам любезно предложил господин Клопомор.
Карлик вывернул голову на девяносто градусов, не поворачивая тело, и озорно подмигнул президенту.
– Так вы заранее сговорились? Ну и как же я достану прах, который кто-то увел?
– Мы будем искать вместе.
– А ну погодь! – Хапун внезапно яросто заколотил по лохматой макушке мамонта пикой. – Комарик, а ну стой, те говорят!
– Что случилось?
Гаврила привстал, приложил ладонь козырьком ко лбу. Старшина белых рявкнул на своих, последние шесть человек, не успевшие уйти в озеро, замерли. Главарь волков понюхал воздух и зарычал.
– Ну ты, ерунда ходячая, – Клопомор со вкусом выругался. – Этим-то чего не хватает?
Мамонт замер с поднятой ногой. Вовкулаки прекратили отход, залегли среди камней. Коваль вгляделся туда, куда указывал хапун.
Вдоль границы редкого леса и степи пылила конница. Их было немного, меньше сотни, разномастно одетых и вооруженных голодранцев, но шли, растянувшись широким полумесяцем, словно просеивая высокую степную траву. Следом за первой линией уставших всадников показался очень знакомый паланкин с золоченым Буддой на крыше. Всадники выстроились полукругом, убрали в подсумки ружья, показали издалека пустые ладони.
– Вот те раз, главная язва пожаловала, – недоверчиво протянула Варвара. – И как он нас отыскал? Никак сдаваться собрался?
Коваль не верил своим глазам.
Мандарин Ляо хранил бесстрастное выражение лица, пока его носилки не подтащили к открытому могильнику. Недавний враг сохранял удивительную выдержку. Он не спеша оглядел трупы, золотой саркофаг, растерзанных пленных и только тогда поднял свой взор.
Мальчик-толмач приставил к губам рупор.
– Великий и светлый Ляо приветствует Белого царя русских и желает ему тысячу лет благоденствия. Светлый Ляо говорил со своим другом, Степаном Бялко, и порадовался за счастливое избавление города от воров…
– Вот скотина, – проворчала Варвара. – Друга он себе нашел, видите ли!
– …Светлый мандарин Ляо смиренно просит прощения. Он убедился, каким могучим воином является Белый царь. Только настоящий богатырь сумел бы послать в нижний мир столько злодеев. Мой господин Ляо был крайне огорчен, когда узнал, что Белого царя и его свиту похитили посланцы проклятых степняков. Светлый господин Ляо чтит память величайшего императора Чжу Юаньчжана, красную повязку которого с достоинством носит Белый царь. Друг мандарина Ляо, покойный Повар Хо, сделал мудрый выбор, подарив повязку нашего любимого освободителя русскому царю…
– Матушки-святы, – икнула Варвара. – Ты только погляди, кого они за собой прут!
За паланкином мандарина не приехал фургон с девушками, не было и грузовиков. Только всадники с запасными конями. Зато среди конного войска виднелась одна пешая фигура.
Бойцы мандарина Ляо на веревках тащили за собой связанного человека-лебедя. Лебедь имел бледный вид, словно его лупили несколько часов подряд. Его длинные руки-крылья прикрутили к туловищу, а глаза закрыли черной тряпкой.
– Комарик, а ну – сидеть! – приказал хапун.
Артур выбрался из гондолы, спрыгнул вниз, не дожидаясь, пока мамонт окончательно уляжется. Вовкулаки заворчали. Китайцы мандарина попятились. Они перешептывались между собой, одни указывали на золотую усыпальницу, другие жутко боялись демонов из подземелий. Похоже, чудов они боялись даже больше, чем волков. Парни с белыми глазами шипели и недвусмысленно показывали китайцам пики. Наверное, Ляо тоже не брезговал воровством детей.
Мальчик продолжал:
– Мой господин говорит, что очень торопился. Великий и светлый Ляо говорит, что он считает Белого царя своим другом, несмотря на маленький смешной случай, который произошел между ними. Мой господин говорит, что готов принять великодушное предложение русского царя по охране древней границы. Он желал бы стать подданным Белого царя. Великий светлый Ляо спешил, чтобы спасти своего друга, но по пути нам встретился этот бес. Он вел себя невежливо, он пытался применить к нам черное колдовство, но магия славного мандарина Ляо была сильнее. Тогда подлый бес убил двоих храбрых воинов мандарина…
Артур кивал с серьезным видом, еле сдерживая улыбку.
– Великий и славный Ляо предлагает Белому царю выгодную сделку. Белый царь не будет возражать, если воины славного Ляо отдохнут недолго на этой поляне, а взамен…
Другой мальчик сорвался с места, принял что-то из рук самого мандарина и, не поднимая глаз, принялся карабкаться по склону. Было заметно, что паренек жутко боится мамонта, последние метры он преодолел чуть ли не на коленях. Коваль сделал несколько шагов навстречу, вовкулаки зашипели, старшина чудов свистнул своим парням, те двинулись вперед, выставив пики. До Коваля вдруг дошло, что чуды его будут защищать до смерти.
Он поклонился безоружному мальчику и принял из его рук небольшую шкатулку из материала, очень похожего на слоновью кость. Мальчишка тут же припустил наутек. Мандарин Ляо засмеялся. Джинн в зеркале произнес несколько сложных восточных ругательств. Главарь вовкулаков Окатыш рычал на разбойничьих лошадей.
Коваль разглядывал вязь на четырех печатях. Внутри урны что-то пересыпалось.
– Великий и светлый мандарин Ляо спрашивает, согласен ли Белый царь на сделку? – прокричал мальчик.
Разбойники, уже не стесняясь, гладили золото саркофага.
– Согласен, – засмеялся президент. – Еще как согласен. Эх, ЮНЕСКО на вас, сволочей, не хватает!..

30
НА КУРЬИХ НОЖКАХ

Мамонт нырнул в зеркало. Ничего не произошло, никто не задохнулся, не упал и не подавился. На мгновение стало темно, и снова – приветливый солнечный день. Только совершенно иной ландшафт вокруг. Заросшие густой травой альпийские луга, покатые холмы, усеянные кедрами, излучина медлительной густо-синей реки. Мелькнули валуны на отмелях, развешенные рыбацкие сети, дымки костров, белые точечки овечьих отар на расчищенных участках за изгородями…
Сельская идиллия.
Если не считать того, что на небе светили два солнца.
Коваль потряс головой. Он запутался еще больше.
– Почему ты меня называешь Белым царем? – окликнул он Гаврилу.
– А как же тя звать? – удивился хапун. – Стяг белый, нешто царь червоный?
– Но это не мое знамя!
– Как не твое? – Карлик басовито хихикнул. – Самое что ни на есть твое. С той поры, как владыка ваш… ну, тот, что в люльке, с той поры, как улусы по Руси раздавал, там же и стяги белые ставил. Так что ты – хошь не хошь, а самый что ни на есть Белый царь!
Артур открыл рот, чтобы возразить, но Варвара сердито дернула его за рукав, приложила палец к губам и незаметно показала на затылок хапуна.
Коваль сначала не понял, куда она показывает. В смещенном мире восток и запад поменялись местами, оба солнца ухитрялись висеть почти рядом, спина карлика, оседлавшего загривок мамонта, была не слишком хорошо освещена.
И тут он заметил. И отчего-то сразу понял – спорить больше не надо, бесполезно тут спорить.
На затылке и на голой шее Гаврилы прорастали свежие сучки.
Мамонт неторопливо вышагивал по лесной дороге. Кроны сосен проплывали на уровне окон гондолы. Варвара ухитрилась растопить печку, сварила на всех каши. Бубу не удалось покормить, он метался, никого не узнавал, от брусничного чая не отказался, но не смог проглотить и пару ложек овсянки.
Бродяга, напротив, очнулся, произнес несколько связных слов и снова выключился. Выглядел он отвратительно, словно живой мертвец. Глаза почернели, щеки провалились, сердце мортуса то замирало, то принималось выстукивать сотню ударов.
Хапун зато болтал непрерывно и, что в особенности поразило Артура, порой выдавал перлы похлеще столичного профессора. Иногда президенту казалось, что хитрый барабашка нарочно хочет казаться глупее, чем есть на самом деле. Он то соскакивал на привычный язык, свойственный, скорее, дохристианскому, языческому славянству, то четко произносил фразы, более уместные в устах телевизионного диктора. Человек-дерево ловко обходил вопросы о происхождении своего загадочного племени и не слишком приветливо отзывался о тех, кто обзывает гордых хапунов барабашками, или уж совсем гадко – полтергейстом. Слово оказалось ему знакомо.
Зато с большой охотой Гаврила принялся рассуждать об истории древнейшей, выкладывая свои версии и факты и не особо заботясь, слушают ли его собеседники…
– …И дело вовсе не в потопе, я те так скажу, родимая душа. Это ваши там, шибко умные, охо-хо, под волхвов рядятся, а мудрости – кот наплакал. Вовсе дело не в потопах, а как раз супротив – в леднике. Лед-то попер, и что тут поделаешь? А спервоначалу вся славянская родина вовсе не по югу стелилась, а по северу. Потому как холодов тогда таких не водилось, а водились по северным морям хрукты всякие сахарные, морские коровы на бережках отдыхали, да цапели яйца высиживали. Рыбу голыми руками таскали, лето жаркое по полгода стояло, акиян полярный вовсе не замерзал, рыбачили в нем и в челнах утлых не боялись до эксимосов плыть, товар менять. Жили не тужили, а когда уж вовсе холода подступали – в пещерах хоронилися. Вот как баяны поют, да птицы наши вещие тоже не соврут. Так было, и мир не делился на Явь и Навь. И китоврасы не стерегли входы в Кащеевы чертоги, лихо еще не селилось с человеками о бок… Ону страну северну по разному-то кличут. Кто Гипербореем именует, кто Беловодьем, а еще – Арьяна-Вэйджо или Скандией… Тока как ни назови, рай недолго длился. Красны терема отстроили, каналы нарыли для судов торговых, кремли возвели белого камня с драгоценными алмазами по маковкам. От баянов в песнях осталось, что, мол, десять раз по тьме народу веселилось на русалиях, да когда Сварогу с Ладой кланялись, охо-хо… Промеж межей первый камень вбили, когда с акияна мороз попер. На юг стали рода богатые отрываться, стали скот брать, жен и – покатили. Дык ведь не верили, что на долгие тыщи лет холода-то грянут. И небеса, сказывают, заволокло пеплом черным," и снег, как лег полями, так и не сходил. Вот тогда первый подземный Китеж отстроили. Когда, где? Кто же его ведает, где он, самый первый? Так вот, побегли с Севера, да стали ходы бить, южнее да южнее, до самых греков. Вот слухай, если не веришь. В Тибете книги старые нашли, то же самое пишут…
Гаврила прокашлялся и с чувством, нараспев стал декламировать:
– «…Небесный свод разломился, земные веси оборвались. Небо накренилось на северо-запад. Солнце, и луна, и звезды переместились. Земля на юго-востоке оказалась неполной, и поэтому воды и ил устремились туда… В те далекие времена четыре полюса разрушились, девять материков раскололись, небо не могло все покрывать, земля не могла все поддерживать, огонь полыхал не утихая, воды бушевали не иссякая». Во как, понятно? А еще у Гамаюна такие сказы есть, что будто бы горючий камень упал на мир и небо пропало. «…Постигла нас тьма несветимая, солнце угаси светлая, Свет свой не яви На лицы земли; Прежде вечера в часы дневные наступила нощь зело темная. Луча измени естество свое, светлая луна во тьму проломися. Звезды на небеси свет свой угаси… Перемени море естество свое… Наступи зима зело лютая, Уби виноград зеленый…»
– Да, впечатляет, – сквозь дрему согласился Артур.
Варвара давно уже посапывала, разметавшись на шкурах.
– А ты мне все – «чуды, откуда – чуды?» – переключился Клопомор, точно с ним кто-то спорил. – И Новгород ваш северный, и Архангельск ваш, все они в летописях про чудь поминают. Вот слухай, поминали Таймыр, а Таймыр, то есть «мир тайный», там и югра, и самоеды с мехом ходили, и меняли меха с людьми, кто в горе жил, с чудами. Чуды тогда уже, как у вас Новгород строился, не хотели наверх возвращаться, а ты говоришь, мол, «чуды, чуды, откудова тут оне?». Оне давно Урал-то перевалили, по рекам подземным, по кладезям, по вымоинам расползлися. Только давно зачахли бы уж, померзли бы давно уж, кабы пути зеркальные в Изнанку не сыскали, так-то…
Артур проснулся от толчка. Мамонт улегся. Пахло скошенной травой, топленым молоком и еще чем-то домашним, полузабытым, вкусным.
Артур выглянул. Несколько раз сморгнул и ущипнул себя за ногу. Не помогло.
Избушки на курьих ножках. Не одна избушка, а целая деревенька, не меньше десятка лихо раскрашенных бревенчатых домиков, запросто прогуливающихся на громадных куриных лапках. Впрочем, далеко домики убежать не могли, они бродили внутри общей живой изгороди.
– Давай, вынай свово старца, – свистнул Клопомор.
В дверцу гондолы уперлась лесенка, внизу собралась целая толпа, такие же белоголовые и белоглазые, как и давешние партизаны с пиками. Только к мамонту сбежались не бойцы, а подростки и дети. Бродягу подхватили сразу несколько рук, уложили на носилки, на рысях припустили к самой большой избушке. Сложнее оказалось с Бубой. Завидев синекожего дикаря, дети отпрянули с визгами, взрослые чуды загомонили. Их язык немного напомнил Ковалю финский, да и внешность вполне соответствовала.
Клопомору с трудом удалось навести порядок, но нести Бубу на руках пришлось президенту. Артур спрыгнул вниз, в высокую, мягкую траву, сделал несколько шагов, удивляясь необычайной легкости. Складывалось впечатление, что Земля смещенного мира имела меньшую массу.
На пороге избы его встретил очередной персонаж, знакомый с детства. Ее даже не пришлось представлять. Нос крючком до подбородка, жилистые ручищи, свисающие до колен, несуразная вязаная юбка и кофта и кривой клык, торчащий из-под верхней губы.
– Ну, чаво приперси? – обрушилась она на хапуна.
– Усоньша, матушка Яга, утихни ты, – ласково залопотал Гаврила. – Вот человечка принес, надость живот ему справить, потравили поганые, спасу нет…
– Я чую, что человечка, а не лося, – брезгливо потянула носом старуха. – А это што за водяной?! Клопомор, ты поганок обожрался? У меня тут трое на сносях, а ты мне водяных таскаешь, а?!
Артур уже понял, что выступает она только для виду, для притихших жителей деревни, что непременно возьмется лечить и одного, и другого. Из избы Яги действительно доносились стоны рожениц и писклявые крики ребенка.
– Куды я их дену, Виевна? – набычился Клопомор. От обиды у него вырос сучок с двумя листиками, прямо из уха. – Сирин за него просила, слышь. Надо выгнать потраву-то!
– Надо, надо, вам всем только надо! Как занозу в жопу поймаете – Яга, спасай! Как бормотени перепьются – опять же ко мне! А детишек кто принимать будет, а? – уже тише забубнила акушерка. – Лады, чего встал, будто хреном к забору примерз?! Заноси уж… Да не сюда. Эх, не жилец ваш водяной-то, кровь порченая…
– Она у всех роды принимает? – спросил Коваль, когда уселись передохнуть на штакетине.
Бродяге сделали три промывания желудка, пустили кровь, другой кровью напоили, снова промыли и уложили на полке в бане. Потеть.
– Яга-то? – почесал в затылке хапун. – А то! Весь род еенный, по бабьей части, так уж повелося. Мужики с рода Кощеев, те Навь стерегут, нижние царства, грифонов разводят, с китоврасами на охоту ходют. А бабы ихние, те – знахарки все, ведуницы, и по бабьей части с отрочества обучены. Вишь, из одной деревеньки в другую их избы бродят, нарочно загородку для них поставили…
– Избы бродят? – на всякий случай уточнил Артур, хотя весь передвижной акушерский пункт находился у него прямо перед носом.
– Ну да, а как иначе? – не понял иронии карлик. – Усоньша Виевна не может же за собой девок своих таскать, шайки, бочки, тряпки, травы всякие… Вот и приходится избы прикармливать.
– Больше вопросов не имею, – признался Коваль.
– Кушать хотишь или спервоначалу в баньку? – заботливо осведомился Гаврила. – А то нам с тобой ишо путь неблизкий, и на Комарике туда не можно.
Варвара толкнула Коваля в бок, выразительно округлила глаза и рот. Мол, неплохая идея насчет баньки?
– На Комарике, ты сказал? – Артур обернулся на мамонта, которого в леске усердно пасли трое подростков с жердинами. Мамонт скушал все ветки с третьего уже клена и, кажется, не слишком замечал, что его пасут.
– Это уж верно, на Комарике никак нельзя, – повинился хапун. – Птицы, они того, от его дух такой, короче. И накласть, опять же, могет… Так што, не в обиду, пешим ходом, до вечера кривой тропкой дойдем. А девка-то твоя, может, с Ягой побудет, подсобит, а?
– Непременно подсобит, – Артур успокаивающе погладил Варвару по спине. – Нам главное – старичка на ноги поставить…

31
ТЫ – МОЯ РЕЛИГИЯ

Потом они мочили веники, поливали камни душистым квасом, Коваль потел на полке   и поражался тому, как все странно складывается. Насколько близко сегодня подошел к черте, и надо же – снова тянет на подвиги, спасу нет. Или оттого и тянет, что черта смертная близко?
– …Ты засыпаешь, Кузнец?
– Я думаю…
– Помолись, тебе станет легче.
– Ты – моя религия, – рассмеялся он в темноте, привлекая ее к себе. – Как я могу молиться другому богу, когда у меня уже есть одна богиня?
– Ты иногда очень смешно говоришь, Кузнец. Какая же я богиня, если рожу мне разбили? Разве богиню можно поколотить?
– Разные бывают богини… – Он посадил ее на колени, лицом к себе, неторопливо повел языком от уха вниз, по напрягшейся шее, по ямке плеча, по влажной впадинке ключичной косточки, ладонями перехватывая крепче, не позволяя отстраниться, не позволяя откинуться назад…
– Ты крамольник… – Варвара хрипло рассмеялась, незаметно придвигаясь ближе, охватывая лодыжками его спину, сбрасывая набок распущенные косы таким знакомым уже, сладко-ожидаемым движением, подставляя долгожданный, прозрачный почти бархат запрокинутого горла. – Ты опасный крамольник, не зря зовут тебя дома Демоном. И в бога не веруешь…
– Ты – моя религия, разве не нравится тебе быть богиней?
Не расплетая кольца рук ее, жадно втягивая ноздрями шероховатые ее впадины, затеял было первые медлительные качки. Она в темноте казалась миниатюрнее, тихая, послушная, с громадными, чуть удивленными глазами…
– Слышь, Кузнец, мне сейчас нельзя, – она поцеловала его и облизнула губы. – Ты сладкий… ты чо, варенье у Яги кушал?
– Вот дела… – огорчился Артур. – Что же ты раньше не сказала? Я бы к тебе не приставал, отпустил бы тебя спать.
– А я не хочу одна. Я хочу спать с тобой… – Она по-кошачьи потерлась о него щекой.
– А как же ты?.. – успел спросить Коваль, когда его едва ли не силой повлекли к корыту.
Варвара сама вымыла его. Правой рукой намыливала, а левой, не отрываясь, крепко держала между ног.
– Я не люблю баловаться в такие дни… мне лучше, когда вот так…
Следующий выстрел памяти – Артур очнулся уже на спине, на укрытой тряпками лавке, откинувшись на высокую спинку.
– Я обожаю это… мммм… как ты пахнешь… Я хочу… я хочу полизать тебе… – Она на секунду оторвала мокрое лицо. Ее взгляд плавал. Словно две искорки в тумане. Она говорила и при этом катала по своему лицу его влажное мироздание.
– Дай мне слюны, – она подвинулась выше, перекатилась на спину. На ней были только короткие мужские штаны. – Плюнь мне в рот… сухо во рту…
Когда она произнесла это, Артур подумал, что ослышался.
– У тебя – розовый, – рассмеялась она, – переворачивая его на живот. – У Тулеевой хороскоп, штука такая, слыхал? В ентом хороскопе написано, что у твоего знака – розовый…
Последующие минуты или часы ее руки и язык открывали Артуру новые вселенные. Мир распадался на куски и снова съеживался в одну крошечную точку. Она грубыми рывками сношала его острым шершавым языком, одной промасленной рукой удерживая чресла в жестком захвате, а второй своей шаловливой ручкой – доводила себя… Она дважды добралась до вершины, не раздеваясь.
Затем приподняла его в самой бесстыдной и постыдной для мужчины позе, ввинтилась лохматой черной головой и поглотила его… до самого корня.
– Мне плевать на твои месячные, – прокричал Артур. – Дай я тебя раздену!
– Не надо… – Она закашлялась, освободилась с трудом. Она говорила и одновременно постанывала, водя себе по бровям, по щекам… – Я в такие дни не шибко люблю баловаться… Я люблю вот так… Сядь на меня… ляг на меня, не сдерживайся…
…Когда Артур начал кричать, она выгнулась дугой…
Потом они в обнимку кормили голубей на окошке и прихлебывали медовуху, которую заботливо принес хапун.
– Артур, ты расскажешь мне страшную сказку про домового?
– Что, сладкая? – Коваль с трудом оторвался от окна и от своих невеселых дум.
– Бродяга говорит, что ты рассказывал ему про хапуна из подвала, – настойчиво повторила атаманша. – Что ты нанялся на службу к книжникам, а книжник в подполе прикармливал домовых, и домовые чуть тебя не унесли…
– А, он имеет в виду страшный шкаф номер шесть, – улыбнулся Коваль. – Это невеселая история, сладкая моя, – Артур взъерошил влажную челку девушки. – Мне тогда было плохо. Погибла любимая девушка, тяжело заболел отец, полный застой на работе. В какой-то момент я перестал понимать, зачем вообще живу, если впереди та же дыра, что сожрала моего любимого человека. Я стал бояться жизни, я сторонился улыбок. Я впервые тогда обратился к соборникам, но Библия не ответила на вопросы. Библия призывала склониться и ждать следующего удара судьбы.
Я накупил книг про другие религии, но все они, в конечном счете, призывали к одному – покориться любым мерзостям, которые происходили вокруг. Все эти книги рассказывали о том, что никто и никогда не видел, о жизни после жизни, но почему-то мои страхи не проходили. Такой период… Кто-то проходит легче, кто-то получает травму. Возможно, в том мире, который мы называем Древний, люди больше копались в себе. У них оставалась уйма времени на самокопание…
– А потом ты встретил колдуна, и он тебя спас? Это был Озерник?
– Он не спасал. Он показал мне, что жизнь не линейна, и даже не трехмерна.
– Не понимаю… – нахмурилась Варвара. – Артур, ты начитался древних книг и говоришь непонятными словами!
– Хорошо, я скажу иначе… – Коваль отхлебнул из ковша. – Оказалось, что победить смерть можно лишь ценой собственной жизни.
– Вспомни еще что-нибудь, – Варвара свернулась у него на груди клубочком. – Ну… что хочешь. Вспомни о том, как вы жили, про то, как маленький был, ага!
И Коваль, неожиданно для себя, вспомнил очень многое. Он вспомнил очень далекое, из самого раннего детства… вспомнил, как паниковали, когда в столицу вошли танки и раздавили троих ребят. И как потом, спустя малое время, такие же танки расстреливали парламент… Вспомнил пустые полки гастрономов и ряды трехлитровых банок с противными зелеными помидорами, американское сухое молоко на ящиках торговок и шпиг из Белоруссии, спортивные костюмы и красные пиджаки, первые эротические фильмы и первые крутые мотоциклы на улицах, будущего мэра города с микрофоном и красные знамена на последних большевистских демонстрациях… Драки старушек с милицией возле закрытых банков, и все же… это была великая эпоха…
– Это вся история? – разочарованно протянула Варя. – Артур, я слушаю тебя, понимаю, что ты говоришь правду, но все равно не могу поверить… Не могу поверить, что такие поезда пробегали по железке каждый час, битком набитые людьми, и в обе стороны…
– Эй, вы, голуби! – окликнул со двора Клопомор. – Давайте скорейча, картоха спеклась!
Уселись в кружок, глотая слюнки. Усоньша, Клопомор, молчаливый старшина белой деревни. Бубе хуже не было, но воспаление не спадало, метался в горячке. Старец, напротив, проснулся, доковылял до стола, принял чашечку куриного бульона. Варвара перед трапезой привычно перекрестилась.
– Тю, родимая! Крестись не крестись, все ваши поклоны токмо от страха, – рассмеялся хапун.
– От какого еще от страха? – не понял Коваль.
– Вестимо, какого. Уж больно до себя жалеете… За край-то смородный хоцца заглянуть, а страх великий…
– Вы хотите сказать, что православная вера родилась от страха смерти? – встрепенулся Бродяга.
– Все веры ваши, – устало заметил хапун. – И веры ваши, и неверия блудословные, все в единой колдобине застряли. Смородину чуют, а не избегнуть никак…
– А что же будет потом? – шепотом спросила Варвара.
– Когда «потом»?
– Ну, потом… – Варвара покраснела. – Ведь роют же постоянно, шахты всякие… А вы под землей живете. Когда-нибудь шахт станет столько, что вам уже и спрятаться негде будет?
– А рази ето мы под землей живем? – удивился хапун, снимая с огня котелок.
– Эхма, девка, в корень смотришь, да не о том забота твоя! – рассмеялась Усоньша, показав гнилые зубы. – Пущай хучь всю сыру-матушку перелопатят, акромя каменьев холодных, да гадов безглазых ничо не сыщут! Бо не в том их забота. Им вдохнуть скоро негде будет, снова плодятся, да горючая вода на исходе, до нас ли?..
– Верно, верно баишь, матушка, – часто закивал хапун. – Покудова у них помыслы все брюхо усытить да персты златом умастить, себя-то не узревают… Елеможахом, перед смертию самой прозреют иные, да поздненько… Эх-ха, лови, лепкая! – И кинул Варваре обжигающую картофелину.
Усоньша усмехнулась, сняла с блестящего подноса огурцы, хлеб, вареные яйца. Щелкнула по поверхности подноса загнутым ногтем.
– Что там видишь? – спросила Артура с хитринкой.
– Как что? – растерялся тот, разглядывая движущуюся картинку, почти как в телевизоре. – Человек… Дяденька гуляет со своей кошкой.
– Вот-вот, в этом вся и закавыка, – разочарованно протянула Яга. – Дяденька гуляет со своей кошкой… Вы слышали? – обратилась она к сычам, чинно рассевшимся на крыше ее избы. – А почему не кошка гуляет со своим человеком?
– То-то и оно, – грустно подвел итог молчавший до сих пор старшина чудов. Больше русских слов от него Коваль не слыхал.
– А не могут они, матушка, не могут правду чтоб, – ехидно захихикал Хапун. – Кака там правда, матушка, когда по шею в жиже мерзкой окопались? Эхма, ладненько, не пугайте отрока. Я его ишо не раз напужаю. Пойдем, что ли? Урну-то оставь, не уворуют.
Артур бодро поднялся. По положению солнца не слишком понятно было, светает или, напротив, скоро ночь.
– Когда мы вернемся? – спросил он и тут же пожалел о своем вопросе.
– На всякий случай, поцалуйтися, – без улыбки посоветовала баба Яга.

32
ЯВЬ И НАВЬ

– Ты вон чо, ты меня слушай! – поднял крючковатый палец хапун. На второй фаланге у него тоже проклюнулся маленький сучок с крошечным зеленым листиком. – Ты меня слушай, как было все, потому как мал еще поперек старших возникать. Вперед всех был Род – заглавный творитель, творитель-родитель сущего. Спервоначалу Род сидел в яйце, затем окреп да вылез… – Гаврила шустро бежал впереди по петляющей тропинке, перескакивал овражки, ручейки, иногда взбирался на крутые пригорки. Артур еле поспевал за ним, потому что приходилось одновременно слушать, следить за шапкой проводника, то и дело ныряющей в густой малинник, а еще очень хотелось осмотреться вокруг, слишком уж необычные и захватывающие картины вокруг разворачивались.
То ярко-синяя речушка, которую только что пересекли, обернулась широким бурным потоком с песчаными островами и косыми отмелями. То группа низких кустиков с шелестом расправила ветви, обернувшись раскидистыми ивами. На нижних ветках ив, полощущих листья в темной медленной воде, развалились три девицы самого шикарного и беззаботного вида, в мокрых сорочках на голое тело. Артур дважды обернулся, ближайшая девушка приветливо помахала ему рукой и беззвучно скользнула в реку. Коваль успел заметить ярко-алые губы и серебристый плавник под свободной полотняной рубахой.
– Так вот, ты слушаешь? – Хапун остановился так резко, что Артур едва не сбил его с ног. – Род, стало быть, а не ваши лики печальные, на поленьях малеванные. Род породил все, что вокруг, а что вокруг? – Он театрально повел рукой. – Вокруг – При-ро-да. Сами же вы такое словечко выдумали. Что при Роде родилося, то и есть… Так-то вот. Сподобился затем Род отделить Явь от Нави. Так уж повелося извечно, что ваши пустомельные дела Явью стали кликать, а нашу красоту Навью обозвали. Обозвали еще в те лета, когда человече безо всяких отражений серебряных туда-сюда шастал. Потому что верил человече и жил правдой…
Гаврила ступил на шаткие мостки. Под мостками, в желтой цветущей грязи, прыгали лягухи размером с заварочный чайник. То ли пруд, то ли озерко. В громком хаотичном кваканье Артуру внезапно послышалось слаженное пение. Он обернулся уже на берегу, там где жирными черными полосами убегала к горизонту свежая пашня.
Посреди пруда, на громадной дрейфующей кувшинке, на розовой подушке с кисточками, сидела самая крупная лягушка, какую он мог себе вообразить. На шее у зеленой красотки болталась цепочка с маленьким блестящим предметом, то ли ключиком, то ли – флэш-памятью. Лягушка раскачивала головой, разевала рот в такт пению, которое устроили две дюжины ее товарок, рассевшихся на соседних листьях. Передними лапками лягуха придерживала короткую стрелу с цветастым оперением и металлическим острием…
– …И стал Род небесным Родником, и родились от него воды Великого акияна, а из пены того акияна явлена была Мировая Утка… Ты меня слушаешь, душа моя, али витаешь где стрижом? Ась? Не любо тебе мой сказ слушать, так замолчу! – Карлик сердито обернулся и притопнул пяткой. От негодования у него даже вылез на лбу лишний сучок.
– Слушаю я, слушаю, – примирительно заговорил президент, невольно подражая стилю хапуна. – Уж больно занятно тут у вас, не гневись, дай поглядеть…
– Ишь, занятно ему! Чай ишо наглядисси. Поспевай давай, а то, ежели засветло Кащееву деревню не нагоним, то придется в поле ночевать. А это нам вовсе ни к чему, травяницам подать платить!
Коваль не стал спрашивать, кто такие травяницы, зачем им платить и как можно догонять деревню. Он вздохнул и припустил за косоглазым карликом по усеянной грачами борозде. Поле казалось бесконечным, взбегало на пологий холм, за которым снова открылись распаханные просторы. Пахло удивительно свежо и вкусно, небо синело той отменной глубокой синевой, которая обычно сгущается перед тихим закатом.
– …Утка родила ясуней добрых и дасуней-демонов, чтобы у каждого, значит, листочка был  присмотр, у каждого облачка и у каждой твари. Никак иначе нельзя… Потом Род поглядел на небо и увидал, что там пусто. Тогда он породил корову Земун и козочку Седунь, а из ихнего молока состряпал Млечный Путь. Потом Род явил камень Алатырь, и камнем тем стал сбивать молоко из Млечного Пути. Вышло масло, из масла этого слепил Род Мать Сыру землю. Вот так-то… Оставалось Роду понять самому, что есть хорошо, а что есть – дурно. Тогда взял он и отделил Правду от Кривды, а завершив творение – помер…
– Умер? – такого поворота Коваль не ожидал. Он поймал себя на том, что слушает с удовольствием. Наверное, очень давно не чувствовал себя в безопасности, и уж тем более давно не слушал сказок. Он был вынужден признать, что легенда получалась красивая, и наряду с примитивными представлениями в нее органично вписывались фундаментальные философские искания. – Как это бог может умереть?
– Да вот так уж, – Гаврила на ходу снял шапку и почесал голову. Его череп походил на грубо оструганный пень, заросший мелкой зеленой травкой. – Не помер, как человек, а разродился напоследок, явил миру Сварога-отца и женушку его – Ладушку…
Коваль оглядываться больше не решался. Слушал лекцию по мироустройству, смотрел под ноги и иногда – вперед. Далеко впереди, уже минут двадцать, если минуты играли здесь какую-то роль, шагал человек. Точнее – пахарь. В грубой крестьянской рубахе, закатанных выше колена портах, он налегал обеими руками на плуг, а плуг тащила коренастая, почти квадратная лошадка. Артур издалека не мог рассмотреть мелкие детали, но очевидно было, что и лошадь, и пахарь – живые, не оптический обман и не галлюцинация. Рубаха на спине крестьянина пропотела, лошадь обмахивалась хвостом, из-под копыт взлетали комья земли, плуг сверкал на солнце. Вечернее солнышко пригревало в затылок, впереди Артура и Гаврилы бежали вытянутые густые тени. Тени бежали, человек и хапун спешили налегке, порой переходя на рысь, но…
Но не могли догнать уверенно бредущего пахаря.
Коваль предпочел ни о чем не спрашивать. Таким макаром они «висели на хвосте» у крестьянина почти час, затем поровнялись с мертвым кряжистым дубом, и хапун резко свернул вправо. Дуб был единственным деревом среди бесконечной пашни, его словно пожалели когда-то, оставили как сухопутный маяк в море будущего золотого урожая. Почему нельзя было свернуть сразу, чтобы не переться два часа по жаре, отмахиваясь от слепней и увязая по щиколотку в унавоженном рыхлом черноземе, так и осталось загадкой. Хапун припустил вправо, теперь приходилось перескакивать через борозды. В последний раз Артур увидел степенно бредущего за плугом крестьянина, его светлую, подстриженную бороду, русую челку и задубевшие мозолистые ладони на рукоятках плуга.
– Что, дивишься? – не оборачиваясь, хохотнул Клопомор. – Никто ишо пахаря русского не догнал, так-то…
Поле закончилось так же резко и внезапно, как началось. Клопомор предостерегающе вскинул руку. По опушке березовой рощи неспешно вышагивали три избы. Между собой избы были связаны крепкими веревками, продетыми сквозь оконные рамы. Яркий свет горел в окнах только первого бродячего дома, там же топилась печь, густой прозрачный дым валил из трубы.
– Пошли, догоним! – Гаврила азартно подтянул поясной ремень и кинулся следом.
Крыльцо, наличники, конек крыши – все было украшено с удивительным изяществом, расписано яркими, сочными красками. Коваль запрыгнул на крыльцо следом за хапуном, и ноги тут же повисли в трех метрах от земли. Дом, словно поджидал только их, окончательно разогнул коленные суставы и припустил по наезженной тропе, вдоль самой границы пахотной земли.
– Внутрях не гомонись, не суетись, ласков будь, – Гаврила осмотрел Артура, как мамаша осматривает первоклассника на школьном пороге, подтянулся на цыпочках, сдул с него пару пылинок, убрал застрявшую в волосах паутину.
И постучал в дверь.
Дверь сама по себе была достойна помещения на бархатную подушку и под бронированное стекло, но внутреннее убранство избы заставило Коваля открыть рот.
Такого количества благородного металла и драгоценных камней он не ожидал. Причем золото и сверкающие камни вовсе не скрывались, не таились на витринах, они были повсюду. Серебряное деревце торчало из янтарной кадки, позвякивая янтарными же листочками. Золотые бокалы в беспорядке стояли и лежали на столе, подле золотой же ендовы, украшенной яшмой и сердоликом. Ножки стола оскалились львиными мордами, в глазах львов горели алмазы, клыки из слоновьей кости поражали верностью исполнения. Тончайшей работы подсвечники, в изумрудах и сапфирах, свисали на золотых цепях с потолка. От плавного хода избы цепи слегка раскачивались, вместе с огоньками свечей танцевало и переливалось несметное богатство.
Помимо малого драгоценного деревца, украшенные топазами толстые серебряные ветви росли прямо из бревенчатых стен, образуя лавки. В глубине горницы виднелось сооружение вроде двухъярусной армейской койки, его скрывал занавес из тончайшей шелковой ткани, вышитой золотой нитью. Слева стояла широкая кровать с балдахином. Коврик, покрывало и подушки представляли собой гобелены, выполненные с завидным мастерством яркими, зовущими красками. На кровати кто-то лежал и наигрывал на струнном инструменте, похожем на гусли. На руке у неведомого гусляра Артур насчитал четыре громадных перстня.
Здесь пахло так, как в библиотеке Зимнего. Артуру моментально припомнились древние манускрипты, которые любовно сберегал книжник Лева Свирский. Он промазывал страницы маслами, окуривал их благовониями, а корешки опускал в особые дубильные растворы, чтобы не завелись вредные насекомые.
А еще тут сильно пахло голубятней.
– Будь здоров, Клопомор! – высоким голосом произнес кто-то на печи. – Так это он и есть, твой Белый царь? Чего ж смурной такой?
– Здорово, Гамаюн, – хапун снял шапку и в пояс поклонился. – Он и есть, без обману. Карты ваши не врут.
– А карты наши никогда не врут, – томно откликнулся еще кто-то из-под шелкового балдахина. Этот «кто-то», судя по интонациям, почти наверняка был женщиной или, в крайнем случае, опытным трансвеститом. – Людишки бы не врали, а картишки не обманут.
В горнице был кто-то еще, Артур ощущал троих. Этот третий сопел, кашлял, сморкался и, судя по мельканию теней за вышитой занавеской, вязал, забравшись на верх двухъярусной койки.
– Может, и не он, у меня живот с утра пучит, не до того, – произнес наконец третий голос. Скрипучий, тонкий, очень молодой, и опять же непонятно, то ли мужской, то ли женский. – Вашей брусники моченой нажрался, теперь не до царей, не до песен, эх! Ну, заводи уж, чего на пороге-то топчетесь!
Гаврила Клопомор чинно вытер сапоги о кунью шкуру, выдернул из локтя свежий росток и вытолкнул гостя на центр комнаты.
Артур внимательно осмотрел всех троих и пришел к выводу, что ничего не знает о вселенной и о собственном маленьком мире.
Хозяева бегущей избы наполовину были птицами.

33
ПТИЦЫ ВЕЩИЕ

– Сирин, партийку распишем? – спросил Гамаюн.
– Сдавай карты, – Сирин почесала когтем под мышкой, с ненавистью поглядела правым глазом на пойманную блоху, раздавила ее и устало растянулась на лавке.
Коваль сморгнул. Затем сморгнул еще раз, не в силах поверить своим глазам. Но проблема заключалась не только в глазах. Он уже давно привык, что зрение в новом мире, пережившем катастрофу, способно обманывать мозг с завидным постоянством, однако органы чувств, воспитанные уральскими Хранителями, обмануть было сложно.
Эта троица пернатых ему не чудилась. Коваль не смог бы поклясться, что слышит биение их сердец, и что все трое внутри устроены, как другие, привычные ему теплокровные организмы. Что-то внутри них бурлило и гудело, но совсем необязательно, что это были сердца или легкие.
– Эй, ты играть будешь? – Гамаюн постучал по верхней полке.
Оттуда неторопливо свесились две крепкие птичьи лапы, затем показался край длинного шерстяного шарфа и, наконец, непрерывно кивающая голова Алконоста.
– Только, чур, не жулить, – заявил Алконост, прекращая считать петли.
Он аккуратно отложил вязание и спустился вниз. Сразу стало светлее, словно сияющая радуга затрепетала в избе. Алконосту можно было по праву присвоить первое место по красоте оперения. Изумрудные, бирюзовые, иссиня-черные перья чередовались на его крыльях, а на спине и на груди собирались в сложный праздничный рисунок. Если шевелюра Гамаюна отдавала сединой, Сирин тоже входила в возраст зрелой женщины – очень условно, конечно, то Алконост имел внешность румяного, налитого силой юнца. Артур поймал себя на бредовой мысли, что очень хочется ухватить юношу за розовую круглую щечку.
Алконост расправил грудь, поиграл темно-зелеными, хрустальными, огненными переливами. Явно он гордился своей незаурядной внешностью и не мог удержаться от хвастовства. Бело-молочная кожа его мальчишеской шеи постепенно грубела сразу после кадыка, покрывалась мурашками и мелкими, гладкими перышками. Мурашки, сказал себе Коваль, почти как у ощипанной курицы.
– Сам ты жулик, – Гамаюн сделал вид, что обиделся, но сам незаметно подмигнул Сирин. – Эй, мил человек, сдвинь колоду, будь ласков.
И протянул Ковалю колоду потрепанных карт. Артур машинально сдвинул, коснувшись черного загнутого когтя. Карты на мгновение привлекли его внимание, но их слишком быстро забрали из поля зрения. Сунули под нос – и тут же колода пошла в дело. С ловкостью вагонного шулера Гамаюн пустил колоду веером в воздух, поймал у самого пола, разложил до плеча, рубашками в обе стороны, и снова собрал.
Сирин взяла свои карты со стола, с шумом отпила медовухи и покачала головой. Президент почувствовал, что сейчас у него разовьется косоглазие. На обратной стороне каждой карты вместо статичного узора шло кино. Точнее, никакое не кино, а шевелились, бегали и летали персонажи из картин русских художников. Здесь играли на поваленном бревне медвежата, рядом сестрица Аленушка полоскала в озере платочек, еще дальше… оп, не успел!
Сирин сбросила карту лицевой стороной вверх. Очевидно, в игре использовалась система открытого прикупа, или таким образом скидывались равные масти, Артур так и не узнал. Он уставился на короля и валета, за которыми уже протянул цепкие когти Гамаюн.
Король высунулся из карты чуть ли не до пояса! Он разглядывал Коваля, что-то кричал и указывал на него валету. Точнее, это был совсем не король, а если быть точным – древнерусский царь, в меховой шапке с золоченым защитным шишаком и с палицей в сучковатой ручище…
До конца Артур не успел рассмотреть, Гамаюн сгреб карты. Вместо них выдал Сирин другие.
– Чего уставился? – Сирин звучно высморкалась, потом чихнула и скинула одну карту Алконосту.
Коваль еще больше запутался в игре. Он предположил, что сдавать будет все время Гамаюн, как это принято при игре в очко или в покер, но пернатые певцы постоянно ставили его в тупик.
– Хочу понять правила, – робко вступил в разговор президент.
– А тут и понимать нечего, – хриплым фальцетом ответил Алконост.
Он сбросил в центр стола уже три взятки, все они валялись картинками вверх, и на всех картинках происходили бурные события. Шестерка оказалась богатырской отрубленной головой, из девятки лезли три богатыря, а из двойки с воем метели вырвались сани, запряженные четверкой вороных.
– Гамаюн, твоя очередь гостей веселить, – напомнил вдруг Алконост. – Давай, напой что-нибудь к Рождеству.
– Это кто тут гости? – скривился Гамаюн, но послушно запел что-то умиротворенное, пафосное, будто выступал на церковном празднике.
Пока пел, подошла его очередь сдавать. Гамаюн ловко раскидал колоду, из прикупа вырвались медвежата и затеяли на столе возню.
– Сдаешься? – перебила сказочный речитатив приятеля откровенно скучавшая Сирин.
Вопрос относился к Алконосту. Он тут же нахохлился, потемнел лицом и кинулся ворошить груду карт на столе. Стрельцы-двойки, десятники-тройки, сотники-четверки и пятерки, лысые монголоиды в коротких полушубках, с непонятными Ковалю знаками отличия на рукавах прекратили драку и опрометью кинулись к своим картам. Крохотные человечки туда буквально ныряли, словно в проруби. Но даже внутри своих карт, сделавшись плоскими, не прекращали перебранку, махали кулачками и угрожали друг другу алебардами.
– Снова обдурили? – надулся Алконост. – Где моя сторожка? Где червоная сторожка, я спрашиваю?
Гамаюн состроил самое честное выражение лица, широко распахнул красивые голубые глаза и развел руки-крылья, как бы демонстрируя – ничего в карманах нет. Вечно хнычущая Сирин звучно высморкалась в платок, который Коваль назвал бы головным, и кинулась искать карту с бубновой сторожевой башней.
– Где-то тут… где-то тут была… – бормотала Сирин. – Может, под лавку закатилась?
– Жулье, – вынес вердикт Алконост. – Ты видел, добрый человек, что происходит с теми, у кого доброе сердце? – и патетически воздел к небу руку-крыло.
– Можно вопрос? – осмелел Артур. Он уже догадался, что все три обитателя избушки неагрессивны, в драку не кидаются и превращать его в камень не собираются. – Почему так нужно мне доверить прах? Ведь я даже не знаю, что с ним делать. Вам вообще сказали, что я проспал сто тридцать лет?
– Какая мне разница, сколько ты проспал? – выкатил свои прелестные глаза Гамаюн. – Вот я, к примеру, никогда не пою для всех. Толпа – это смерть индивидуальности. Вот ты – считаешь себя индивидуальностью?
– Считаю, – кивнул Артур.
– Индивидуален каждый дурак, – брезгливо поморщился Гамаюн. – В нашем деле главное – отличать индивидуальность от личности. Ты – личность?
– Надеюсь, что да.
– На бога надейся, да сам не плошай, – внезапно повеселев, пропел Алконост.
Он уже не искал пропавшую карту, вытащил с верхней полки вязание и замелькал спицами. Сирин тем временем разбила в чашку два куриных яйца и принялась готовить себе гоголь-моголь. Ковалю показалось крайне неестественным, что одна птица кушает нерожденных птенцов другой. Ну… не птица, а полуптица, почти неважно. Карточную игру окончательно забросили. Два короля и две королевы неспешно прогуливались по янтарным доскам стола, обходя ендовы и кувшины. Трефовый король в длинной малиновой мантии сунул корону под мышку и что-то оживленно доказывал своим спутникам. На другом углу стола, подле открытой хлебницы, несколько тысяцких-девяток и темников-десяток, все в каракульче и хромовых сапожках, уселись в кружок, раскурили трубки и приступили к травле анекдотов. Периодически оттуда доносились раскаты тоненького хохота.
– Я твердо уверен, что я – личность, – повторил Артур. – Личность, и все тут.
– Хорошо, – неожиданно легко и беззлобно согласился мохнобровый Гамаюн. – Каждой личности – даешь по индивидуальности! Здорово я сочинил?
– Здорово, – признался Коваль. – Но вы мне не ответили…
– А давай что-нибудь исконное? – зажмурившись, как разогретый на печке кот, предложила Сирин. – Алконосушка, человек скучает. Что ты нам, Гамаюн, все неметчину гонишь? Человече, тебе нравится исконное?
– Отчего же нет? – проявил осторожность Коваль.
– Это мы запросто, – Алконост отложил вязанье и тронул струны:

Не целуй мои желтые глазки,
Не кусай мои липкие губы,
Я сижу на цепи возле дуба,
Кот издох, что рассказывал сказки,

Пьяный рыцарь пинает русалку,
Та к царевне ревнует брюхатой,
Леший пропил машину и хату,
Черномор собирает бутылки,

Тощий волк гложет кости на свалке,
Тридцать витязей в луже рыбачат,
Доит белку удачливый хачик,
Царь Кащей плотно сел на поганки,

На дорожках – дерьмо и окурки,
И неведомый зверь под кроватью,
Не кусай мои липкие губы,
Не ищи моих детских проклятий…

– Стоп, не катит, – перебила приятеля Сирин. – Вишь, человече рифмы твои не шибко жалует. Интересно, что он вообще жалует?.. М-да…
Алконост замолчал так же внезапно, как начал. Артур некоторое время сидел с открытым ртом, переводя взгляд с одного чудесного обитателя Изнанки на другого.
Сирин внезапно заплакала.
– И что дальше? – позволил себе вопрос президент.
– Слышь, Клопомор, мы его и так и эдак обсмотрели. Вроде в огороде, но нервная система неплохая, – через голову Артура поделился с хапуном Гамаюн. – Перерождения должен выдержать. Если не помрет, конечно.
– Это хреново, – опечалился карлик. – Так что, остерегемся? Или уж рубить, так сплеча?
– Восприятие у него нарушено, – мелькая спицами, вздохнул Алконост. – Высокая тревожность. Может дать сбой. Но я бы рискнул.
Коваль запутался еще больше.
– Так это был тест? Вы меня проверяли?!
– Проверяли, а как же? – удивился хапун. – Чай, мертвяком ты кому будешь нужный? Кабы не чужие люди, все тогда… не вернул бы Феникса.
– Ты хотел победить Карамаза, ты его победишь, – сквозь слезы улыбнулась Сирин. – Если не передумал, пошли в подземелье?
– Но я так и не понял…
– А чего тут понимать? Мы тоже грядущее зрить не можем, когда карты рубашкой вверх. Бродяга твой все знает, ему доверься.
– Он ничего не знает, я его спрашивал.
– Ах да, – Сирин смешно хлопнула себя по лбу колодой карт. – Партийка-то еще не доиграна, слово скрытое не произнесено.
– Неужели… Буба? – Артура вдруг пробил озноб. – Так он же по-русски трех слов связать не может.
– Чтобы помереть честно, слов у него хватит, – отрезал Гамаюн. – Все бы так помирали, как этот болотник синий, так и жили бы вы иначе…

34
ПОДЗЕМЕЛЬЯ СИРИН

Спускаясь следом за коротконогим крылатым созданием, Артур успел подумать о многом.
Мы дышим воздухом, рассуждал он, и не задумываемся, что он пахнет. Мы не в состоянии различать оттенки кромешной тьмы, а ведь она неоднородна…
В жерле пещеры их охватила густая, всепоглощающая тьма, она казалась бесконечной, и даже два зажженных и поднятых над головой факела не раздвигали ее границ. Тьма словно вскрыла череп, чтобы заполнить пространство внутри головы давящей, звенящей пустотой. Коваль провел во тьме лишь несколько минут, но ему уже до одури хотелось вернуться.
– Скоро придет адаптация, – утешал он себя. – Все органы чувств и сознание привыкнут к миру, противоположному дневному. К миру, который мне кажется чуждым жизни, но это не так. Этот мир просто близок тому, что было до жизни, и тому, что будет после нее… Я спускался уже в места, где тьма была абсолютной, но это не значит, что в ней нельзя видеть. Постепенно я привыкал везде… Например, человека всегда видно, особенно на фоне светлой стены, даже в полном мраке. Главное – чтобы глюки не начались…
Он незаметно вытащил зеркальце. Как ни странно, на сей раз джинн не скрывался.
– Ты мне скажешь, кто такие эти мутанты? – как можно тише спросил Артур.
– Хороший вопрос, – неизвестно чему обрадовался Хувайлид. – В библиотеке грозди имеются данные о серии генетических экспериментов, которые проводили ученые Летучего народа. Вполне вероятно, что так называемые «священные птицы» были созданы как ответ на первичные верования древних славян. Впоследствии контроль за экспериментальной колонией был утерян…
– Ты хочешь сказать, что они живут по десять тысяч лет? – не поверил Коваль.
– Да. Нет. Чрезвычайно сложная программа размножения и жизнедеятельности поддерживается извне, но источник указать сложно. Цикл размножения и передачи функций осуществляется раз в несколько столетий. Подтвердить или опровергнуть данные можно лишь опытным путем, исследуя образцы тканей…
Голос джинна прервался. Словно в ответ на его самые худшие предчувствия, Артур услышал отдаленное женское пение, позвякивание и переливы невидимого оркестра.
– Не отставай, милый, – Сирин продолжала периодически всхлипывать во мраке. – А то тут ям полно. Ухнешь – и готово, никто не сыщет…
Коваль так и не понял, это человек-птица подслушала беседу и каким-то образом экранировала коммуникатор или джинна отсекло природным экраном. Наступил момент, когда Артур кожей лица ощутил едва заметную тепловую волну, затем неуловимо изменился вдыхаемый воздух, он стал более свежим и… домашним. Артуру совсем не нравилось, что ему отказывают все привычные и удобные бойцовские навыки, приобретенные наверху. Навыки, за много лет отшлифованные до автоматизма. Сколько он ни старался, он не мог проникнуть ментальным внутренним зрением за границу тьмы. Он наступал куда-то ногами и в метре от себя впереди слышал всхлипывания человека-птицы. Похоже, у Сирин глаза всегда были на мокром месте.
– Чуешь, дух монаший? – шепотом спросила Сирин. – Здесь души иноков витают. Слыхал, как ваш епископ Игнатий говаривал? Толковый был человече. «Инок – истинная вдовица, для которой мир должен быть мертвым», вот оно как… Монахи-то ваши сильны верой были, не то что нонешние, м-да… Заживо себя, считай, в кельях хоронили. Уходили под землю, чтобы уже не возвращаться. Вот и прикинь, сколько таких некрополей по Руси, где души святые витают, освобождения не ждут… По мне так, без разницы, какую веру исповедовал человек, если он заранее подземную долю избрал. Вот, к примеру, ты слыхал о монастыре, основанном преподобным Антонием Печерским в Чернигове? Так вот, милый, оказалось, что Батый не смог монастырь разорить. Попросту не нашел. Смута тогда тоже по земле катилась, и решил преподобный монастырь сразу вполовину под землей закладывать. Потому и не нашли… Ох, мил человек, тебе скушно, да? Давай я тя лучше рифмами повеселю, правда, я веселые не помню…
– Не, лучше не рифмуй! – взмолился Артур, вытаскивая застрявшую в волосах летучую мышь. – Я не знаток поэзии.
Они вошли в высокое холодное помещение. Каждый вздох здесь норовил вернуться троекратно.
– Знаток, не знаток… – Сирин шумно высморкалась. – Ты вроде до седины дожил, а просто так обменяться добром не желаешь… А синий твой болотник просто так добро отдал. Ладно уж, прощевай тогда…

…Я не люблю тебя,
Я тоже. Не слишком тебя люблю…
Но это не повод холодный ножик
Приставить к горячему лбу…

Артуру стало грустно, хорошая вроде песня. Но извиниться он не успел, потому что под ногами внезапно кончился пол и он рухнул в пустоту. Летел недолго, приземлился на ноги и чуть не ослеп. Из темноты он вырвался в освещенный тоннель, выложенный из белого кирпича.
Сирин исчезла. Озираясь в поисках пернатого проводника, Коваль едва не налетел на низенького опрятного старичка в железных доспехах, с внушительной связкой ключей на поясе.
– Извините, вас можно на секундочку?
– Ох, Род-заступник, уффф, напужал-то!
– Простите, – смутился Артур. – Не хотел вас пугать. Просто мой приятель с крыльями куда-то провалился, а без него тут как-то неуютно. Не подскажете, отец, как мне выйти к развилке? Вроде бы он к развилке меня вел.
– Так, а тебе куды? – прищурился дедок. – На Китеж, на Алатырь али к пристани?
– К пристани ему поздно, – гулко отозвался кто-то из-за поворота тоннеля. – Остатний рыба-кит к Буяну надысь уплыл. Тю-тю, таперича до полной луны хвощ жувать на бережке.
– Спасибо, но к морю мне не надо, – несколько опешив, ответил президент. – Вероятно, вы в курсе, как короче добраться до Малахитовых ворот? Мне туда нужно отнести прах Феникса…
Он спросил и затих. Здесь каждый звук возвращался троекратным эхом. Пол тоннеля задрожал. Из-за поворота, горделиво держа спину, вышел… взрослый китоврас. Артур мгновенно уловил сходство этого трехметрового гиганта с юношей, которого они спасали от голодных зайцев. Только у этого имелись широченные плечи, укрытые шерстяным платком, вокруг мощных бицепсов вилась татуировка, а спину покрывала попона с подсумками.
– Что, Кощей, подойдет он нам? – обратился кентавр к ключнику. – Вишь, струхнул, ворота какие-то ищет… Может, лучше, тогось, по хатам?
– А ему туда не надо, – уверенно отозвался Кощей и укоризненно поглядел на Коваля черным, как у грача, глазом. – Сам-то себе не ври, кровь с молоком! Как вы мне надоели, лепкие, и как у вас язык не отсохнет, врать на каждом шаге?
– А куда мне, по-вашему, надо?
– А тебе сперва поверить бы не мешало. Ты ведь даже не веришь, что я – существую. Тебе легче признать, что беленой опоили. Али вру я? – поднял бровь Кощей.
– Не врете, – признался Артур. Почему-то он не мог заставить себя обращаться к хранителю ключей на «вы».
– Ну вот, славно, что хоть это признал, – показал клыки дедуля. – Теперь давай меняться. Только злата али каменьев не проси, не дам. Справишься, оживлю тебе Феникса, делов-то на час… Ладно, что хочешь воистину, раз уж пришел, кровь с молоком?
Артур подумал.
– Хочу увидеть ад.
– Опаньки, – китоврас и Кощей растерянно переглянулись. – Эка тебя крутит… Но я так и смекал, что каменьев просить не будешь.
– Про вас говорят, что охраняете вход в ад. Я в ад и в рай не верю. Хотелось бы убедиться.
– В рай – не верь, это правильно, – приободрился дед Кощей. – Ну что жжж… русскому человеку, как гриться, вечно надо самому ручками пощупать. Лады. Не пожалей только.
– А что мне надо делать?
– А разве, чтоб попасть в ад, надо что-то делать? – хохотнул китоврас. – Зажмуриться надо, и ты – там…
…Он видел толпу деревенских женщин, таких, как показывают в исторических фильмах про русскую глубинку. Нет, не киношных, эти были слишком костлявые, с болезненно раздутыми суставами, в ссадинах и струпьях, в изорванной одежде… Три шли ему навстречу, и не шли, а почти бежали вприпрыжку, пританцовывая, по самому центру широкого проспекта, по черному, мокрому асфальту, прямо по разделительной полосе.
Ковалю показалось диким сочетание средневекового маскарада и современной улицы, но поразмышлять на эту тему он не успел, потому что троица танцовщиц приближалась, и надо было куда-то прятаться…
Он не мог понять, откуда взялась уверенность, что следует непременно укрыться, что ни в коем случае нельзя попасться этим полудиким крестьянкам в руки. Они не махали оружием и, казалось, не замечали его, но было в их ритмичном раскачивании что-то угрожающее, что-то граничащее с безумием…
Женщины приближались, а тьма за ними заколыхалась, выпустив следующую шеренгу бледных фигур. Теперь послышалось пение, и Артур каким-то образом узнал мелодию, хотя никогда ее раньше не слышал.
Он попытался издать хотя бы один слабый звук, но не смог даже пошевелить языком.
Вокруг расстилался сумрак, скорее похожий не на обычную ночь, а на солнечное затмение. Артур не мог оторвать взгляда от мрачной процессии, но краем глаза ловил множество тусклых огней, возникших по сторонам. Огни плескались, будто свет доходил сквозь толщу воды, будто морось крала у света силы.
В сыром ночном воздухе нарастало заунывное пение, что-то неуловимо-знакомое, угадывались русские слова, но в целом непонятно, громче и громче, сопрано фальшивило, сбивалось на истерический визг. Ливень молотил, не переставая, одежда тянула к земле.
В душе расправляла крылья жуткая тоска.
Первыми надвигались трое, с ввалившимися глазами, с распущенными космами, насквозь промокшими под дождем, наряженные в грязные рубища до колен.
А толпа женщин уже совсем близко, и слышно шлепанье босых пяток по лужам, и деревянный стук, вроде кастаньет, и лучше бы они не пели, но они пели так, что мороз по коже…
Первая женщина прижимала к груди какой-то прямоугольный предмет – оклад? книгу? икону?.. Ее распахнувшийся в крике рот открывал беззубые десны, слюна струйкой свисала с подбородка. Слева от нее ковыляла, припадая на изъеденную язвами ногу, другая, гораздо моложе. Она бережно несла в руках что-то вроде аквариума с крышкой, и Артур, прищурившись, разглядел в стеклянном ящичке несколько зажженных свечей и что-то еще…
Но третья выглядела запущеннее прочих. Самая молодая, седая, крепкая, в сползшем с костлявых плеч балахоне, шла, сложившись, как бурлак, почти касаясь повисшими патлами асфальта. На ее оголившейся спине ходуном ходили мышцы, в разрыве ткани виднелся позвоночник, его пересекали багровые полосы… от плетки?
Два широких ремня крест-накрест, как парашютное снаряженье, обхватывали ее грудь и тянулись дальше, назад, волоча за собой… О, господи, и не ремни вовсе, а конская упряжь, а позади две толстые бабищи с раздувшимися животами впряглись в плуг, и рвался асфальт, прямо там, где двойная сплошная!
Он наблюдал, как ширится щель, а дальше, за беременными, подвывали дискантом и пританцовывали десятки полуголых теток.
Их было не три, а, наверное, в десять или в сто раз больше; перепонки уже ломило от их тоскливого воя на трех нотах. Они надвигались сплошной белесой лавиной, как селевой поток… Но Артур не смотрел в лица, он не мог оторвать взгляд от того, что несли вслед за беременными «землепашцами», точнее – уже не несли, а волокли по асфальту, вцепившись множеством жилистых, совсем не женских рук.
Голый подросток. Его сын.
Его держали за лодыжки и за кисти рук, лицо было невозможно разглядеть, голова его запрокинулась, ударялась о землю, о куски асфальта, летящие от лезвия сохи. На теле мальчишки не осталось живого места, ноги, живот и грудь превратились в сплошную рану. Из локтя левой, вывихнутой в плече руки торчал обломок кости, на бедрах и в паху кожа висела лоскутами, а с гениталий и затылка капало прямо в дымящуюся, свежую борозду…
Артур почувствовал подступающую тошноту и сквозь отвращение успел еще раз удивиться, как это может во сне тошнить; и тут ближайшая молодуха, со свечками в аквариуме, не прерывая воя, уставилась ему в глаза и оскалилась вдруг, как лошадь, вывернув обе губы, обнажив коричневые пеньки зубов…
– Нет! Не надо больше, хватит, хватит! – схватился за голову Коваль. – Я и так все это знаю.
– Что ты знаешь? – удивился кентавр.
– Я знаю, что мой сын ни на что не годен.
– Ты снова нечестен с нами, – опечалился Кощей.
– Да отвык я говорить правду, – повинился Артур. – На моей работе разве правду говорят? Я знаю, что мой сын… в случае, если понадобится… не сможет управлять страной.
– Уже лучше, – хлопнул в ладоши старик. – Вишь, раз себя отпустил малехо, можно и в настоящий ад прыгнуть.

35
ЛЮБИМЫЙ АД

…Пол в прихожей больше не радовал блеском паркета. Вместо теплого дерева подошвы ощущали шершавую поверхность гранита. Грубо притертые квадратные плиты, между которыми шелушились жилки раствора, покрывали всю поверхность пола от входной двери президентских покоев до ванной, а у поворота в малую столовую, где раньше начинался плотно приклеенный гобелен, теперь стелилось нечто абсолютно незнакомое. Какие-то золоченые кисти, бахрома, а дальше – золото на глубокой синеве, роскошный и совершенно невозможный в своей вакхической роскоши ковер.
…Спокойно, главное – не паниковать. Недаром Клопомор предупреждал, что их розыгрыши добрыми не назовешь. Черти, я ведь просто просил показать кусочек преисподней…
Артур не решился приближаться к синему ковру. Вместо этого он повернулся и зашагал назад по коридору. Только пройдя десяток шагов, он обнаружил, что коридор не кончается. Напротив, он удлинялся с каждым шагом, а пол приобрел явный уклон вниз. Изящный журнальный столик, стоявший в тупичке, обернулся мелким коричневым пятнышком. Ковалю казалось, что он смотрит в жерло бесконечного прямоугольного короба.
С потолком тоже творилось что-то неладное. Во всяком случае, высота его заметно перевалила за три метра. Китайская ваза, настоящая работа какого-то там мастера Фунь-Дунь-Сплюнь, стоявшая обычно возле комнаты дочерей, оказалась на месте. Но с ней тоже произошли заметные перемены, она стала заметно шире и ниже. Теряя элегантность линий, она походила теперь на гигантский ночной горшок, опутанный паутиной иероглифов.
Уклон пола все нарастал, Артур остановился и сделал несколько глубоких вдохов. Двери в комнату сына больше не существовало, вместо нее, на уровне груди, торчал выпуклый стальной люк, похожий на крышку торпедного аппарата. Зато в невообразимой дали, в тупике убегающей вниз расщелины, там, где должна была находиться спальня, переливались огоньки десятков свечей и прерывисто рокотали барабаны.
Коваль еще раз удивился гремящей музыке.
Заглянул за край портьеры, попытался осмыслить, что же увидел. Готово было родиться слово «предбанник», но застыло, так и не родившись, потому что это был совсем не предбанник, а часть колоссального помещения, удивительно похожего на церковь. Чем дольше он смотрел, тем больше убеждался, что к православию этот храм не имел никакого отношения.
…Мне надо срочно проснуться и уговорить Кощея на другую просьбу. Мне все это не нравится, не нравится, это плохо кончится…
Позади оказалась сплошная мраморная кладка, плавно изгибавшаяся в обе стороны. Вдоль стены возвышались бронзовые треноги с масляными светильниками. Покрывая копотью розовый мрамор, чадили фитили в массивных плошках. Артур стоял в тени огромного занавеса, сквозь многочисленные прорехи которого прорывались лучи более сильного света. С той стороны занавеса, сквозь прерывистое уханье оркестра доносились выкрики и смех.
Музыкантов было четверо, они походили на неопрятный фольклорный ансамбль. Кряжистый бородатый мужик, закутанный в пурпурную простынку с блестящей пряжкой на плече, наяривал на огромном разрисованном барабане. Еще двое, помоложе, раздувая щеки, извлекали пронзительные звуки из длинных тонких трубок. Четвертый с неистовой силой лупил по струнам инструмента, отдаленно напоминавшего арфу. Коваль не сразу обратил внимание на сцену. Крыши не было, представление проходило под открытым небом, и над верхними рядами каменных скамей нависал ослепительной красоты закат. Из питерской квартиры в Зимнем, из промозглого апреля Артур угодил в знойную южную ночь.
Зрители на скамьях раскачивались, били в ладоши и колотили деревянными сандалиями по полу. Подавляющее большинство было одето очень легко, многие вообще явились босиком; Ковалю пришло на ум слово «туника». Кажется, это называлось именно так…
Между рядами сидящих и лежащих на покрывалах пробирались загорелые парни с подносами и кувшинами. В проходе несколько человек свалились на пол, не в силах забраться на свои места. Дочерна загорелые лица, кудрявые шевелюры, украшенные венками, золото браслетов на голых руках. Женщины с открытой грудью, подросток, целующийся со взрослым мужчиной, старуха, с задравшейся до пояса юбкой…
Артуру стало казаться, что от паров спиртного его сейчас вывернет наизнанку, но тут барабан заиграл еще бойчее, чернокожий мальчишка пробежал вокруг сцены, поджигая факелом бронзовые тазы с маслом, и зрители взревели.
Надо срочно проснуться, пока я не сошел с ума…
Двое мускулистых мужчин на арене скинули латы и остались обнаженными, зато вместо блестящих шлемов у них на головах появились козлиные маски. Несколько чернокожих мальчишек привели козу. Ее витые рога были украшены цветами. Роскошная белая шерсть струилась до земли, в нее были вплетены ленты с бубенчиками, а копытца и морда раскрашены золотой краской.
Барабанщик отбивал неистовый ритм, виночерпий вскрыл вторую бочку. Передние ряды зрителей колотили ногами по полу, женщины визжали. Один из коричневых гигантов, тряся козлиной бородой, ухватил животное за рога, второй обошел козу сзади, демонстрируя залу свой поднявшийся пенис.
Толпа скандировала лозунг из двух слов на непонятном чужом языке. Оркестру начали помогать певцы. Коза верещала так, будто ее поджаривали заживо.
Когда он осмелился открыть глаза, козу уже увели. Теперь ее место заняла женщина. Из своего укрытия Коваль видел только спину и зад одного из атлетов. Он сделал шаг вперед. Актеры, видимо, намазались маслом, пламя факелов плясало по их отполированным безволосым телам, козлиные морды раскачивались из стороны в сторону. Они легко удерживали женщину на весу между собой, а четвертый участник представления, высокий поджарый негр, поливал совокупляющихся вином из бочонка. Рубиновый напиток стекал по их плечам и ногам. На секунду показалось запрокинутое женское лицо, открытый рот, ловящий струю напитка.
Коваль сделал еще один шаг. Он не мог оторваться от мелькания мокрых мышц. Он не мог набрать в грудь воздуха.
Словно острая спица воткнулась в левое подреберье.
В отличие от козы, актриса выглядела абсолютно счастливой, она рычала от страсти, оставляя ногтями длинные царапины на спине мужчины. Ее рыжие волосы, пропитавшиеся вином, так не похожие на кудрявые шевелюры остальных участников действа, падали ей на глаза. Оба атлета обнимали одной рукой друг друга за плечи, а свободными руками поддерживали свою партнершу за бедра, разводя ее ноги в стороны.
Театр ревел от восторга.
Мужчины, чтобы зрителям была лучше видна их слаженная работа, мелко переступая ногами, начали медленный поворот вокруг оси. Чернокожий подросток остервенело бил в гонг, флейтисты раздували щеки.
Еще шаг вперед.
Сердце, как мятая салфетка, перевернулось в груди.
Слипшаяся троица развернулась. Женщина смеялась. Коваль видел ее вздымавшиеся ребра, ее скользкие от пота, дергающиеся бока. Он медленно поднимал взгляд, словно преодолевая чудовищную тяжесть, навалившуюся на веки. Внезапно он ощутил боль и одновременно острое удовольствие внизу живота. Его передернуло при мысли, что это же самое должна была чувствовать женщина при каждом толчке двух раздувшихся поршней.
В следующий миг он встретился с ней глазами.
Актриса отбросила с мокрого лба волосы, откинулась затылком на плечо того, который входил в нее сзади, потерлась щекой о козлиную морду и откровенно улыбнулась мужу.
– Надя… – выдохнул Коваль, хватаясь за сердце.
И черная бездна поглотила его.
…Сердце разрослось до размеров тела. Оно лупило в каждой клетке, отдавалось молотами в затылке, в животе и в ноющих коленях. Артур сделал над собой мучительное усилие и наполовину открыл правый глаз.
Кощей сидел рядом, на холодном кирпичном полу, и невозмутимо набивал трубку.
– Это и был ад? – непослушными губами произнес Артур.
– Хоть один нашелся, кто что-то понял, – Кощей выдохнул терпкий дым и одобрительно похлопал президента узловатой ручищей по плечу.
– Что теперь?.. Объясни мне. Помоги, пожалуйста. Что я должен делать?
– Это ведь твой ад, – искренне удивился Кощей. – Представляешь, что начнется, если мы кинемся копаться в аду каждого. Посмотри на меня внимательно, я же не психотерапевт, правильно?
– Правильно, – согласился Коваль, пальцами поднимая веки на левом глазу. Он внимательно осмотрел Кощея – у того на спине отшелушивался старый железный доспех, из-под него уже торчал новый. – Ты точно не психотерапевт, у них железо из жопы не растет. Но…
– Что «но»? – Кощей зачмокал, засопел, отгораживаясь от собеседника табачным облаком. – Что «но»? Бросил бабу, касатик, за ради диковин заморских али ради пения ангельского. Чего желать, скажи на милость? Сам ведь под других ее подкладывал, чай нет?
– Это было раньше, – уперся Коваль. – Десять лет назад не хватало родящих женщин, не хватало детей. Это было нормально, каждая женщина, способная родить, рожала за деньги. Я не ревновал ее, а она – меня.
– Тады чего егозишь? – хихикнул Кощей.
– Больно, – признался Коваль. – Сам не пойму, отчего так больно. Выходит, что я всю жизнь ей чего-то недодавал.
– Выходит, – уголек в трубке Кощея то разгорался, то гас, завораживая, притягивая взгляд. – Ад, он ведь за час не вырастает, вот так-то, мил человек.
– Но двое… козлы… негры! – не мог успокоиться Артур.
– Ты только не забудь, – всполошился хозяин Нави. – Это только твой ад, Надежду твою он не касается. Попытаешься ее в свои темные чертоги заманить – не жить вам обоим, это уж точно. Ну, насмотрелся, пора за дело. Китоврас, слышь, стоит ему прах-то доверять?
– Да вроде не придурошный, – оценил человек-конь.
– Тогда – пошли к Яге. Это ж надо, китоврасушка, поверить не могу – Феникса сыскали, а?
– Да уж, удивительное – рядом, – флегматично подытожил кентавр. – Лады, я вас провожать не буду, дел полно. Эй, Белый царь, слышишь? Мы долгов не забываем. Если что – свисти, у тебя в левом кармашке…
И ускакал по белому тоннелю.
Артур перебрал все три левых кармана, пока не обнаружил камешек. Черный сверкающий камешек, такой же, как носил на груди кентавр. С одной стороны камешка виднелось крохотное отверстие. Такого странного свистка Коваль никогда не встречал, но подарки обсуждению не подлежат.
– Пошли, что ли? – Кощей взглянул куда-то вверх, словно там висели часы. – Паренек-то твой кончается…

36
ФЕНИКС

Они не успели.
Или не успели бы в любом случае, Коваль этого так и не понял. Буба умер, последние минуты его сердечко отстукивало все триста ударов в минуту, Варвара не успевала менять на его лбу мокрые тряпки. Мортус сидел подле, грустный, обернулся на скрип двери.
– Кажись, птица мне нужна… да, так и есть…
– Буба что-то сказал перед смертью? – шепотом осведомился Коваль у Варвары.
– Бормотал навроде, – замялась девушка. – Бродяга-то, после евонных слов, сам не свой. Не поверишь, в ключе студеном искупался, вот только что, до вас. И щей с мясом котелок навернул, ага. А теперь вон, варит дрянь какую-то в котелке, Яга корешков ему нанесла, ага. Ой, а это кто с тобой, страшненький такой, с ключами?
– Это… это друг, – Артур решил раньше времени не называть Кощея по имени. Мало ли какие сказки читали Варваре в детстве?
Кощей коротко обнялся с Виевной, понюхал бурлящую жидкость в большом котле.
– Вроде с ахир-травой не перестарались, а? Слышь, старуха, птица ему нужна. Дашь сову?
Но Бродяга, тем временем, и сам обратил внимание на сову Яги. Акушерка безропотно позволила забрать одну из самых крупных птиц, хоронившихся от света на чердаке избы. Бродяга не стал брать сову в руки, он сунул в зубы тонкую трубочку, окунул ее другой кончик в склянку с порошком, приблизился к птице и дунул. Сова захлопала крыльями, заухала, забилась и… обмякла.
– Эхма, верно делает, – причмокнул губами Кощей.
Бродяга двигался по избе, словно сомнамбула, никого вокруг не замечая. Но с каждой минутой его поступь становилась все более упругой, а движения – точными. Пряди абсолютно белых волос на затылке старца начали прорастать нежно-русым цветом. От момента, когда Бродяга впитал предсмертное слово Виолы Чен, он помолодел лет на двадцать, а в пересчете на его почтенные года – так и на целый полтинник.
Он расправил уснувшую сову, положил на тряпку, поближе к тлеющим углям очага, и нахмурился, не соображая, что же предпринять дальше. Птица была жива, дергала когтистыми лапками, разевала клюв. Кощей пришел на помощь, раздвинул ей клюв щипцами, глубоко загнал внутрь трубочку с порошком и снова дунул.
– Он дарит ей новую жизнь… – почти благоговейно прошептала Усоньша Виевна. – Вишь, таинство-то древнючее, позабывали малость. Кажись, птицу сначала надо убить, а потом – снова воскресить…
От котелка к темному потолку с гулом взлетело облако дыма. Кощей повернулся, на его чумазой физиономии сверкали только зубы и глаза.
– Отвар почти готов, уходите подальше!
Кощею пришлось держать сову, пока старец через трубочку вливал ей в клюв горячий отвар. Птица билась, но все более вяло, пока не затихла окончательно. В избе резко потемнело, стих ветер, колотившийся о форточку. Железные пластины на спине ключника встали дыбом, превратив его в дикобраза. Бродяга ползал по полу, шептал что-то и чертил мелком круг. Затем расстелил в очерченном магическом круге тряпку, бережно уложил на нее трепыхавшуюся сову и достал нож с узким лезвием, больше похожий на скальпель. Камни в очаге внезапно стали подпрыгивать, как живые. Кощей присел рядом с Бродягой, что-то вполголоса подсказывал, иногда помогал.
Мортус поставил рядом фонарь, выдвинул фитиль до предела и погрузился обеими руками во вскрытую грудную клетку совы. Сова упорно не желала умирать, за раздвинутыми ребрами, в кровавых пузырях, неистово колотилось сердце, сжималась и разжималась трахея с просунутой туда трубкой. Не поднимаясь с колен, Бродяга взломал печати на урне, высыпал содержимое в котел и тщательно размешал. Зачерпнул из котла дымящуюся массу, на расстоянии больше всего похожую на обойный клей, и влил во внутренности распятой птице.
Вместо того чтоб окончательно подохнуть, сова яростно забила крыльями. С нее дождем осыпались серые перья, кружили по воздуху, оседали на потной физиономии старца. Но на месте серых перьев, вместо голой пупырчатой кожи, уже появлялось нечто совсем другое, сияюще-белое, в золотых прожилках…
Кощей поднялся, шатаясь, перешагнул через белую полосу и передал Артуру в руки тряпичный сверток. Совы на полу больше не было, осталась только лужица крови, перья и пустая опрокинутая урна с сорванными печатями. По всей логике, сова должна была находиться в свертке, но сверток показался Ковалю неожиданно большим и тяжелым. Президент его еле удерживал, у самого руки по локоть перепачкались перьями и кровью. Бродяга, припадая на левую ногу, снял с крюка над очагом котел и шустро вернулся в границы своих магических владений. Артуру показалось, что разномастные зубастые челюсти, разложенные на полочках, подскакивают и клацают зубами.
При всем уважении к местным колдунам, Артур не мог поверить, что мертвая сова и пара литров синего клея способны породить нечто живое. Сверток стал еще больше, вне всякого сомнения, мертвая сова во что-то превращалась и продолжала расти. С котлом тоже творилось странное. Оттуда уже не тонкие струйки поднимались, а валил почти прозрачный, синеватый дым, за которым лицо Варвары расплывалось и теряло черты.
– Мать твою! – Дальше Виевна витиевато и долго ругалась на трех языках. – Никогда не думала, что снова увижу Феникса…
– Что увидите? – переспросила Варвара.
– Феникс, Феникс, – как заведенная, бормотала Яга, вытягивая шею, пытаясь разглядеть что-то за широкой спиной Кощея. – Мне рассказывала моя бабка, она имела дела с китоврасами… В те годы это называлось по-разному, но Феникс – это самое поэтичное, хе-хе…
Кощей развернул сверток, поднял что-то светлое, трепыхающееся и окунул в котел. По залу пронесся утробный клокочущий звук, словно кого-то насильно пихали ртом и носом в воду. Артур и Варвара подняли повыше фонари.
– Давай, родимый! – подтолкнул Бродягу хранитель Нави. – Давай, не робей, твой черед пришел!
Бродяга с рычанием навалился на котел, запустив обе руки внутрь, он словно удерживал там что-то, желающее вырваться. Задушенное клокотание сменилось тоскливым воем, затем мортус упал всем телом. Он скреб ногами по половицам, отворачивал лицо от синих брызг, оставляющих дымящиеся следы на голой коже, одежде и даже на камнях очага.
– Смотри, на камни смотри! – шепнула Варвара. – Видишь – желтое? Камни рвет!
– Ага… Ой, и правда рвет…
Кощей перевернул котел и бессильно свалился рядом. Железные пластины на его груди потемнели, намокли, спереди весь его торс покрылся потеками желтоватой пузырящейся пены, глаза блуждали, язык вывалился. Бродяга выглядел не лучше. Ковалю показалось, что от жара у него выгорели брови. Яга, очевидно, обученная заранее, выплеснула на мужиков по ведерку воды. Охлаждающий душ помог – Бродяга закашлялся, забормотал и начал осматриваться более осмысленно.
На окровавленной тряпке, разбросав безвольно крылья, лежала невиданная птица. Белой с золотом окраски. От совы в ней мало что осталось, разве что разорванная, но уже заживающая, покрытая нежным пушком грудь, в которую Бродяга залил колдовские растворы.
Птица приподняла вытянутую, дынеобразную голову и внимательно осмотрела притихшее собрание блестящим изумрудным глазом. Кощей что-то произнес слабым голосом. Яга хлопнула в ладоши и кинулась подбирать рассыпанные челюсти и склянки.
– Скорее, расступитесь! – заторопился Кощей.
Птица захлопала крыльями и встала на крепкие голенастые ноги. С каждой секундой ее перья становились все пышнее, птица на глазах обсыхала после вонючей кипящей ванны. Бродяга кое-как поднялся, позволил сменить на себе нижнюю рубаху, из носа у него текла кровь.
Но Белый мортус улыбался.
Птица расправила крылья, они уже достигали метра в размахе. Артуру показалось, что в лицо дохнуло пламенем. Золотые блестки на белой грудке и ногах сверкали все ярче, затмевая свет факелов. Голова чудесного создания светилась настолько ярко, что тяжело было смотреть. Птица задрала к потолку короткий клюв и резко вскрикнула. Коваля передернуло, точно гвоздем провели по стеклу. Позади золоченой, играющей бликами спины, распространяя сияние, раздвинулся хвост, на манер павлиньего, только короче, плотный и без фиолетовых «глазков». Снова трепыхание крыльев, короткий крик, и птица взлетела под потолок, сделала круг, обдав всех новым потоком жара, и приземлилась на крюк для факела, метрах в двух от пола. Теперь размером она была никак не меньше солидного грифа. Ее шея вытянулась, белых перьев почти не осталось, а голова словно закуталась в диковинный позолоченный шлем, инкрустированный изумрудами глаз.
Варвара слизнула скатившуюся с носа соленую каплю. В помещении стало жарко, как в бане, хотя огонь давно залили водой. Бродяга протянул руку, Феникс легко перепорхнул к новому хозяину. Женщины попятились, прикрывая руками лица. Кощей вылил на себя второе ведро воды.
Птица разинула клюв. Потолочная балка из мореного дуба, расположенная над ее головой, начала тлеть.
– Вторая фаза эксперимента успешно завершена, – произнес бесстрастный голос у Коваля за пазухой. – Ты получил оружие для войны с халифатом, о котором просил. В последний раз обращаю внимание – это оружие одинаково опасно для обеих враждующих сторон. Малахитовые врата находятся на острове, по центру ближайшего водоема. Вам двоим рекомендую использовать жир и алкоголь, вода в озере крайне холодная.
– А, на островке-то? – не удивился Кощей, узнав о цели грядущего похода. – Дык про эту дырку всем издревле известно, чуды ноздрёй бесовской кличут.
…Спустя час ключник отвязал веревку, двое юношей-чудов сели на весла, и пузатый, пахнущий смолой баркас отвалил от берега. Вся деревня собралась у причала, стояли молча, сосредоточенно. Бродяга передал парням на борт узел со своей одеждой, но закутанного в рогожу Феникса не доверил никому. От птицы шел такой жар, что Артур, даже раздетый, не чувствовал холода.
Варвара крепилась до последнего, но на мостках не выдержала, кинулась к нему.
– Ну вот, тоже мне, рева-корова, – Коваль засопел, постоял несколько секунд столбом, а потом обнял ее.
И Варя заплакала, уже не сдерживаясь.
– Я не могу тебя взять, но мы обязательно увидимся, я вернусь…
– Ничего не говори, молчи!
Кощей переложил руль, толпу провожающих почти скрыла лесистая коса. Белоглазые люди на мостках махали платками и шапками. Откуда-то ветер донес протяжную, тоскливую песню.
– Я тебя никогда… – Его слова отнес ветер.
– Бродяга, ты чего молчишь? – повернулся к напарнику Коваль.
– Счастливый ты, – старец тронул Артура за плечо, заставил снова посмотреть назад. Варвара бежала по воде, вдоль берега, спотыкалась о камни. – Ты был прав, Белый царь. Я стих сложил, вкусил знания, теперь доживу, сколько осталось. А ты – счастливый, но дурак. Дурак ведь…
– Артур, я тебя… – Варвара что-то еще выкрикивала, ее лицо превратилось в мелкое светлое пятнышко.
– Что? Что ты сказала? – вскочил он. – Повтори!
Но только песня Сирина разносилась по свинцовой глади озера.
…Я не люблю тебя.
Я тоже, не слишком тебя люблю…

37
МИНУТА В МИНУТУ

– Где мы, язви тя в душу?!
– Не ругайся, мы как раз там, где надо! – Артур постарался придать своему голосу максимум уверенности, хотя полного доверия к джинну не испытывал. Хитрец Хувайлид мог запросто придумать еще какую-нибудь каверзу и вернуть их не в Грецию, а на Северный полюс или в сердце Африки. Бродяга послушно спрыгнул за президентом в замочную скважину Малахитовых врат, и вот – они толкались вдвоем в полной темноте и тесноте, стараясь не придавить закутанного в тряпку Феникса. Птица вела себя прилично, не причиняла старцу ожогов, не царапалась и не вопила дурным голосом. Весила, однако, порядочно, но на руки к Артуру не шла. Мортус вначале выпендривался, держал локоть на отлете, как заправский соколятник, но потом плюнул и носил Феникса, обняв, точно маленького ребенка.
Они провалились в темноту и ждали довольно долго, упираясь друг в друга лбами и коленями. Зеркальце молчало, но с одной стороны слегка светилось. В слабом свете Коваль сумел разглядеть, что они с Бродягой застряли внутри одного из сотен маленьких домов-тыкв, которыми изнутри проросла лампа джинна. Город мертвых веретенообразных домиков, каждый из которых функционировал как телепортатор.
– Все по плану, – ощупав изнутри гладкие теплые стены, Коваль слегка успокоился. – Вероятно, у них техническая заминка. Стой и не ори, вернут нас, куда положено. Мы в лампе.
– В лампе? Техническая заминка? – язвительно хихикнул мортус. – Слушай, Кузнец, я уже свыкся с мыслью, что помру, но так неохота помирать с тобой в обнимку!
– Почему это ты помрешь? – насторожился Артур. – Ты разве стих не собрал? Разве колдовства не набрался?
Феникс в руках Бродяги зашевелился, попытался расправить крылья и снова затих. Во мраке, даже сквозь плотную рогожу, его перья отсвечивали золотом.
– Стих собрал… – помрачнел старец. – Только видишь, как все повернулось, – твой дикарь-то синий помер и цельную строку выдал. Не ожидал я, не ожидал, каюсь, что такую силищу парнишка в себе носил. Он ведь тебе предан был очень, слышь, Кузнец?
– Да слышу, слышу, – неохотно отозвался Артур.
– Ага, стыд гложет малехо? – упрекнул старец. – А он ведь верил, что ты его губернатором сделаешь. И вылечить мы бы его смогли, верно ведь?
– Смогли бы, – глухо ответил президент.
– Вот именно… Ты ведь знал, что меня разбудить надо, я бы парнишку спас. Я же не то что эта баба Яга! Твой Буба для нее кто – кикимора болотная, а не человек вовсе. Что она умеет, кроме как роды принимать? Эх ты, Белый царь, охо-хо… На полчасика раньше бы меня толкнуть – и спас бы я парня. Ну, ноги бы отнять пришлось, не без этого, заражение уже не остановить было…
– Если бы он выжил, ты не собрал бы стих, – уперся Коваль. – Да, мы спасали тебя, потому что ты важнее. А бездарная баба Яга, между прочим, тебе промывание желудка делала, и отварами поила, и кровь пускала.
– То есть ты – невиноватый? – с издевкой осведомился старец.
Артур вздохнул, вытер обильный пот со лба. В замкнутом домике-тыкве становилось невыносимо жарко. Что самое обидное – где-то неподалеку, в иллюзорном мирке лампы, журчал прохладный фонтан. Проклятый джинн все не появлялся.
– Хорошо, я – виноват, – примирительно заговорил Артур. – Я сказал Варваре, чтобы тебя не будила, пока меня нет, а Яге сказал, что с синим дикарем мы сами разберемся.
– А она и рада была небось что ты ее освободил, – зло хохотнул мортус.
– Она была рада, – не стал спорить Коваль. – Я виноват. Я предвидел, что он умрет. Мало того, я сказал Варваре, чтобы будила тебя, когда у него начнется агония. Я хотел, чтобы ты сложил, наконец, этот чертов стих! И потом… Я ведь не ошибся – это Буба тебя вылечил?
В темноте Коваль почувствовал, как мортус вздрогнул.
– Что, угадал я? Ведь тебя смертельным ядом траванули, Бродяга, разве не так? Я хоть и не колдун, но такие вещи чую на расстоянии. Яга бы тебя не спасла, только Буба. Он собрал твой стих, так что ты мне спасибо должен говорить.
– Он собрал, – безжизненным голосом ответил мортус. – Все предсказания свершились. Я добился бессмертия, но теперь не хочу. Тебе не понять, Артур. Никому не понять, кроме Белых мортусов. Но их больше не осталось, один я такой. Стих даже прочесть не могу, там половина слов, точно музыка льется…
– Откуда ты узнал, как оживлять Феникса?
– То-то и оно, в корень зришь, – усмехнулся Бродяга. – Едва стих сложился, как стало ясно все… и про Феникса, и про Карамаза твоего, и про Русь, и про себя…
Артуру показалось, что домик-тыква начал подрагивать. Еще один хороший признак, пусть хоть что-то происходит, черт побери, лишь бы не думать, что их тут забыли! У Артура жутко чесался нос, и пот заливал глаза, но не было возможности даже разогнуть руку, чтобы почесаться.
– Стало ясно все? – переспросил он. – Выходит, ты теперь знаешь, что надо делать? С птицей с этой, и вообще…
– Ах, вон ты о чем, – снизошел Бродяга. – Может, и ясно, а может, – и нет. На место попаду – там разберемся. Одно точно скажу – кровь лить никому не буду, да и недолго мне осталось…
У Артура вертелся на языке следующий вопрос, но задать его он не успел, потому что шершавый глиняный пол под ногами пропал, и они сообща ухнули в пропасть. Однако свободное падение продолжалось недолго. Очень скоро Коваль угадал вблизи знакомые уже очертания титанической шахты, вдоль стен которой поднимались и опускались мешки с энергонесущими организмами.
«Мальцы в бутылях», о которых так грезил озерный колдун дед Савва. Живые аккумуляторы, скорчившиеся в гибких мешках, десятиметровые личинки. Серийные организмы группы «гиф», предназначенные для переброски энергии шестнадцатого энергокаскада в иные точки галактики. Домик-тыква испарился, мужчины смогли отлипнуть друг от друга, Феникс радостно забился в объятиях старца, ощутив свободу. Бродяга оглядывался с безумными глазами.
Три полупрозрачных кристалла, каждый размером с пульмановский вагон, проплыли бесшумно сверху вниз по центру шахты. Шестигранная площадка, на которой очутились путешественники, скользила по громадной спирали, вдоль переплетения цветных труб, шлангов и проводов. Внизу, в чреве планеты, что-то ухало, подвывало, иногда по стене шахты пробегали шустрые сороконожки, таща за собой куски арматуры или гирлянды светящихся пузырей. Пахло спелой дыней и полевыми цветами. Руки и лицо отсвечивали зеленым.
«Полностью роботизированная энергостанция, – не уставал восхищаться Артур. – Пока мы, дураки, наверху дрались за нефть, бабочки спокойно черпали энергию из недр шарика…»
– Вторая фаза эксперимента благополучно завершена, – щуплый дедок в тюбетейке возник из ниоткуда. – Прекрасный господин может оставить коммуникатор себе. Летучий народ временно прекращает активное участие в проекте.
– Погоди, погоди, – забеспокоился Артур. – Мы что, больше не увидимся? Мы сделали, как ты хотел, раздобыли эту птицу… из пепла, а что теперь?
– Ты желал получить средство в борьбе против Карамаз-паши, ты его получил.
Минут десять джинн говорил, а президент слушал.
– И это все? – помолчав, севшим голосом спросил президент.
– Все. А ты надеялся заиметь коды доступа к ракетным комплексам? – блеснул остроумием Хувайлид.
– Стало быть, мы все чуть не сдохли ради того, чтобы эта цветастая ворона… – Коваль начал заводиться.
Старичок в национальном халате очень натурально вздохнул. По его блестящим щечкам проносились голубые и оранжевые блики. Из недр планеты с гулом вырвалась очередная партия зарядившихся биологических батарей. Громадные мешки поднимались вверх, готовясь к погрузке. Бродяга непроизвольно жался к президенту, стараясь отодвинуться подальше от края площадки.
– Я всего лишь Сезам, – сказал джинн. – Компьютер. Управляющий контур возмущений земной коры. Я воплощение программной оболочки на время консервации энергетического каскада. Мой мудрый господин безусловно понимает, что означает термин «консервация». Малахитовые врата функционируют, но разумные, населяющие эту планету, не умеют ими пользоваться. Не ожидай от меня большего, прекрасный владыка. Ты – один из немногих, кто верно сформулировал задачу и получил максимально точный ответ. Удовольствуйся этим.
– Стало быть, расстаемся? – Бродяга понял первый, тронул Коваля за рукав. В его хмурых, вечно насмешливых глазах появилось почти дружеское выражение.
– Стало быть… – Артур немного растерялся. После таких сумасшедших усилий очень не хотелось бросать старца на произвол судьбы.
Или все наоборот, это мортус всех их бросает?..
Мужчины обнялись. Коваль ощутил, как под ладонями перекатываются крепкие, молодеющие мышцы. В обнимку с чудо-птицей старец набирался сил.
– Как ты там, справишься один, в Аравии?
– Да уж постараюсь.
– Ну, тогда до свидания.
– Это точно, до свидания… – Бродягу точно относило в сторону невидимым вязким потоком. Слова его доносились все с большей задержкой. – Эй, Кузнец! Не трусь, не посрамлю…
Огни в шахте погасли. Зеркало перестало светиться. Из мрака, откуда-то снизу, с пугающей скоростью, надвигалась яркая точка. Она расширялась, росла, принимая форму раздутой человеческой фигуры…
Коваль уже понял, что это такое. Это была скважина, та самая, в которую он спустился несколько недель назад, но что-то ему подсказывало, что со временем все окажется не так просто…
А скважина была уже почти рядом, он падал в нее, ускоряясь, и даже болталась снизу вверх та самая веревка, которую размотал Митя Карапуз, и нечем было дышать, словно кончился воздух.
Артур вылетел во влажное соленое тепло, в шум моря, в запахи водорослей и вечного, будь он неладен, пороха.
Греция. Тот самый крохотный скалистый островок, куда завез их на дирижабле бывший приспешник Карамаза, предатель Дробиченко. Расколовшийся остров, в его недрах прятались Малахитовые врата, окно телепортации, оставленное великой цивилизацией прошлого. Пристанище грозных джиннов, которыми обманщик Карамаз-паша стращал и умасливал своих аравийских союзников.
Артур не удержался на ногах, свалился на изрезанную письменами восьмиметровую створку ворот.
Произошла немая сцена, похлеще, чем в «Ревизоре». В пещере все были на месте и находились именно в тех местах и в тех позах, в которых Коваль их оставил. Подчиненные ждали возвращения президента из скважины страшных ворот, куда он отправился за своим потаенным желанием. Митя Карапуз, стравливая веревку, обернулся к лебедке. Расул Махмудов, прикрыв глаза, так же сидел на корточках. Бывший визирь Дробиченко, отвесив челюсть, разглядывал бороду Артура, отросшую за минуту. Личный телохранитель президента, коротышка фон Богль, при скоротечном появлении начальства дернулся всем корпусом, поднимая под плащом одновременно два револьвера…
Но, к счастью, не выстрелил.
– Сколько прошло времени? – поднимаясь на ноги, поинтересовался президент. Ему вдруг захотелось всех обнять и расцеловать, настолько приятно оказалось вернуться из тайги к своим ребятам, к эскадре, к нормальной, понятной войне. Дирижабль покачивался по центру пещеры, там, где его оставили. Совсем недалеко валялась смятая палатка, за ней – убитые турецкие солдаты, охранявшие раньше пещеру с вратами. Наверху, в немыслимой дали, в скальные прорехи пробирались солнечные лучи. За стенами пещеры лениво билось море и орали чайки.
– Карапуз, я задал вопрос, – напомнил Артур.
Ему не сразу ответили. Оглядывали его длинные отросшие патлы, его новенькие бурятские унты, его меховые штаны и длинный кривой кинжал, отобранный у бандита из шайки атамана Бялко. Пытались разобрать иероглифы на красной повязке, принадлежавшей когда-то блестящему императору Поднебесной.
Слишком сильно изменился Коваль за одну минуту.
– Нисколько не прошло, господин президент, – осторожно ответил за майора узбек.
– Если я быть точным, герр президент, то… – фон Богль важно откинул крышку жилетных часов, – вы отсутствовать… пятьдесят девять секунд. Как у вас говорят, минута в минуту.
– Что теперь, ваше высокопревосходительство? – Майор Карапуз обрел дар речи. – Вы нашли… оружие?
– Вы видели бога? – спросил Дробиченко.
– Что там внизу? Камни, золото?
– Вы видели колдуна Прохора? Что с ним случилось?
Коваль потрогал внутренний карман, где прятался камешек-свисток, подаренный китоврасом. Затаив дыхание, все смотрели на него. Даже Дробиченко и маленький механик-турок из гондолы дирижабля. Все ждали его ответа.
– Я нашел бога и нашел оружие. Оружие ждет нас, но бог не станет за нас добиваться справедливости.
– Куда мы теперь, герр президент?
Артур в который раз убедился – они пойдут за ним до конца. Не только эти, но и тысячи, десятки тысяч других. И будут следовать за Белым царем, пока он соответствует главному критерию Малахитовых врат.
Пока он живет для своих подданных.
– В Аравию, – твердо произнес Коваль. – Наша цель – Эр-Рияд!